Дмитрий Сергеевич Мережковский. Из «Данте» {сценарий и биография}

<…>

4

Около Равенны, вёрст на тридцать, тянется по берегу моря вековой сосновый бор, Пинета, чьи исполинские сосны — праправнучки тех, из которых Август строил корабли для Равеннской гавани, Киассиса (Ciassis-Chiassi)*
[* Август Гаи Юлий Цезарь Октавиан (27 г. до н.э. — 14 г.), римский император. …сосны — правнучки тех, из которых Август строил корабли для Равеннской гавани… — Речь идёт о строительстве гавани периода завоевания Империей провинций {e.n.}]

«В этом лесу, Данте часто бродил, одинокий и задумчивый, слушая, как ветер в соснах шумит»*. Шуму сосен, такому ровному, даже во время сильного ветра, что не испуганные им птицы продолжают петь, отвечает далёкий и такой же ровный, шум Адриатических волн, как всем голосам человеческим, во времени, отвечает Глас Божий, в вечности. Птицы поют, пчёлы жужжат, журчат воды, благоухают цветы так сладко в этом лесу, что он сделался для Данте прообразом того «Божественного Леса», foresta divina, который неувядаемо цветёт на вершине «святой Горы Очищения»**:

И слышал я в листве деревьев райских…
Как бы далёкий гул колоколов,
Такой же точно, как в бору сосновом,
На берегу Киасси, в час ночной,
Когда сирокко знойный дует с моря***

[* Benven. da Imola, Commentum]
[** имеется в виду «Чистилище» {e.n.}]
[*** Purgat., XXVIII, 19-21]

В летний вечер, Данте беседует, в Пинете, с юным Равеннским учеником своим, Менчино да Меццани*
{* из книги «Жизнь Данте»: Данте не был одинок в Равенне, или казалось, что не был: двое старших сыновей, Пьетро и Джьякопо, приехали к отцу из Вероны; приехала и дочь, Антония, из Флоренции [С. Ricci, L’ultimo rifugio di Dante (1921), p.63 — С. Balbi, Vita di Dante (1857), {скорее всего} p.415]. Судя по тому, что, девушкой, она покинула мать, чтобы приехать к отцу, а после его смерти, постриглась в одной из Равеннских обителей, под именем, для них обоих святым, Беатриче, — она любила отца и была им любима больше всех детей [С. Ricci, L’ultimo rifugio di Dante (1921), p. 251-290 — G.L. Passerini, Vita di Dante (1929) p. 116-177]. Были у него и ученики, в Равеннской высшей школе, подобии Университета, Studio Pubblico, где согласился он быть учителем итальянского «народного» языка, vulgare, и поэзии, может быть, для того, чтобы самому зарабатывать хлеб; хотя и не горек был ему хлеб великодушного хозяина, а свой всетаки слаще, и, может быть, догадавшись о том, Гвидо предложил ему этот заработок [С. Ricci, L’ultimo rifugio di Dante (1921), p. 82-86]
Были у него и друзья: два нотариуса, сер Пьетро Джиардино и сер Менгино Меццани (Menghino Mezzani), городской врач, Фидуччио дэ Милотти (Fiduccio de Milotti) и, вероятно, многие другие <…>}

— Помнишь, мой друг, что в Откровении сказано: «Ангел, стоящий на море и на земле… клялся Живущим во веки веков, что времени больше не будет»?* Клятва эта здесь, в Равенне, уже исполнилась. Веющие здесь надо мной, вечные тени прошлого, от Цезаря до Юстиниана, суть вечные знамения будущего. Равенна — посредница между Востоком и Западом, пророчица грядущего соединения их в той новой всемирности, которую возвестил я людям. Здесь родилось и умерло и ждёт своего воскресения то, что я любил на земле и во что я верил больше всего: Рим — бывшая Сила, будущая Любовь, Roma-Amor
[* Откровение св. Иоанна Богослова (X, 5-6) {e.n.}]