Было замечено, что картина, изображающая царицу Савскую перед Соломоном на дверях Гиберти, должна была дать Рафаэлю идею архитектоники его знаменитой Афинской школы. Это сближение — удивительно меткое: оно невольно заставляет вспоминать и сопоставлять в воображении у Рафаэля, как и у Гиберти, фигуры вдохновенные и сильные на первом плане, спокойно-величавые — на втором; два главенствующих гордых образа в центре позади на возвышении, потом другие группы, симметрично, но жизненно расположенные около здания, которое даёт им всем приют и единство. Ясно представляешь себе, как всё одушевлённое общество развёртывается на его фоне, оттеняя и подчёркивая линии и изгибы дворца, составляющего своими лестницами, портиками и баллюстрадами сцену, на которой совершается и здесь, и там действие во славу мудрости. Это — интересная и поучительная аналогия, которая наталкивает мысль на много существенных вопросов, вводящих в уразумение процесса развития искусства
Кроме главных рельефных картин, на тех же северных бронзовых дверях Гиберти нашли место ещё длинная серия человеческих фигур или полуфигур, аллегорически изображающих отвлечённые понятия или являющихся типами библейских либо портретами исторических лиц. Эти отдельные статуи и бюсты составляют также важный элемент того художественного очарования, которым приковывает зрителя произведение Гиберти. Перед нами все очень выразительные изваяния, характерно воплощающие всевозможные душевные настроения. Темперамент художника, отличавшийся скорее мягкостью и изяществом, чем силой, особенно удачно справлялся с женскими образами. Он населил двери баптистерия целым хором героинь и святых, идеально прекрасных или нежно трогательных: между ними можно видеть Юдифь, олицетворяющую пылкое рвение и духовную страсть; другая женщина с головой, опущенной и опирающейся на руку, символизирует мечтательное умиление. Тут же — несколько бюстов, как бы выглядывающих из глубины металла; один из них, говорит традиция, с неподдельным реализмом изображает лысую голову самого автора: художники в те времена любили выводить себя в качестве второстепенных действующих лиц в своих произведениях
Последний взгляд при осмотре дверей Гиберти следует отдать чудному бордюру, которым снабдил их автор, и этот взгляд доставит не последнее удовольствие. По краям вьётся живая рамка, изобилующая мотивами неподражаемой свежести и грации и несравненными образцами замечательного вкуса. Вы видите великолепную гирлянду из трав, цветов, фруктов и всяких растений, в самых разнообразных сочетаниях, с птицами, севшими на ветку, или скрывающимися в листве маленькими зверками. Перед вами разыгрывается простая, но полная мелодия самых привлекательных зрительных созвучий. Здесь — куст гранат и персиков, перевитый плющом и виноградом; там воробушек клюёт вишни, сова серьёзно смотрит из-за кедровых шишек, голубки воркуют в зелени, белка на орешнике щёлкает только-что созревшие плоды. От всего веет таким душистым запахом жизни: видно, что художник знал и любил природу, что вся флора и фауна Тосканы была к услугам его творческой фантазии. Ничто не может сравниться с прелестью этого милого пучка из колосьев, перевязанного лентой, такого живого, почти движущегося, или этой ласточки, которая реет с распущенными крылышками поверх лилий с полураскрывшимися лепестками, или колокольчиков, на которых будто чувствуются капли росы. Надо было действительно много жить среди полей, часто вдыхать полной грудью живительные струи предрассветного воздуха, напоённого ароматами весны, приветствовать взорами появление зари, слушать и слушать песнь соловья, чтобы приобрести способность так творить и так толковать внешний мир*
[* Ср. Е. Muntz, Florence et la Toscane, p. 281]