Можно думать, что он развил свою тонкую технику, действительно иллюминируя манускрипты и хоралы, и перенёс в новую живопись формы и краски, приёмы работы и тщательность рисунка средневекового миниатюриста. Фра-Анджелико относился к своему делу, которое он считал святым, с безукоризненной добросовестностью, благоговейно смотря на свой труд, как на таинство религиозного культа; он внимательно и любовно изучал всех сродных с его направлением предшественников — сиенцев и тосканцев. Из первых на него сильно повлиял, как кажется, Амброджо Лоренцетти, из вторых рядом с Джотто, может быть, ещё больше Орканья. Но все эти образцы, старые и новые, давали ему только вспомогательный материал для развития, исходившего из глубины оригинальной индивидуальности. Вазари* правильно выражается об интересующем нас художнике: «Он был человечен и воздержан, он жил в целомудрии и спас себя от мирских соблазнов. Он любил повторять, что, отдаваясь искусству, необходимо жить в полной тишине и уединении, далеко от бурь и забот света. Он говорил, что пытающийся изображать Христа обязан всегда пребывать со Христом. Никто никогда не видел его гневающимся на братьев, что составляет редкое и почти необычайное достоинство. Одной улыбкой укорял он своих друзей… Словом, этот инок, которого нельзя превознести выше меры, в своих словах и поступках должен быть назван образцом смирения и скромности; в своих произведениях он являет пример высшей кротости и благочестия. Потому-то никто не умел лучше его воплотить в изображении святых их истинное совершенство»
[* G. Vasari, Vite de piu celebri pittori, scultori ed architetti (ed. Sansoni, Firenze, 1878-85, 9 vol.), II, 518]
Смотря на дело художника, как на религиозный подвиг, фра-Анджелико искал вдохновения в божественном наитии. Он, правда, изучал природу, всматривался в успехи реализма современного ему искусства, но всего более придавал значения для символизации идей, которые черпал в Священном Писании, таинственному озарению души Богом. Он искал религиозного экстаза, трепетал, работая, как под ощущением приближающегося суда. Он хотел писать не землю, а небо, и его привлекали не страшные видения ада, а чарующие сладостью (suavitas) образы блаженных ангельcких миров, окружающие божественный престол. Приступая к делу, он молился Богу, прося благословения; изображая распятие, лил слёзы, как бы переживая страдания Христа; закончив картину, он падал ниц перед своим произведением, видя в нём печать воли небесного отца. Вот почему он никогда не исправлял того, что раз было им написано, твёрдо веруя, что божественная рука водит его кистью
Работал фра-Анджелико с глубочайшим вниманием к мельчайшим подробностям; но так как верность природе мало заботила его и пластичность не представлялась важной, то в его картинах нельзя искать натурализма; в них нет ни реальных ландшафтов, ни анатомически правильных фигур. Лица часто однообразны, позы условны, сюжеты количественно не богаты и трактованы элементарно, концепция чересчур детски проста. Но, несмотря на всё это, произведения смиренного инока захватывают воображение и чувство, вполне удовлетворяя того, кто поймёт состояние духа творца и войдёт в него. Впечатлительный и вдумчивый наблюдатель с глубоким волнением почует в этом празднике света и красок на картинах художника, блистающих золотом и лазурью, греющих теплотой и мягкостью колорита, тихо сияющих добрым лучом братской любви, — почует дивный гимн религиозному идеалу. Многочисленные большие и малые картины своеобразного автора, несомненно, являются чудными иллюстрациями мистического идеализма, а это настроение — характерная страница в истории великой эпохи. Буркгардт хорошо говорит: «Кто не любит фра-Анджелико, тот лишён настоящего чутья старого искусства: действительно, при всей благочестивой наивности монаха, в небесной красоте его фигур, в счастливой и молодой вере, которая одушевляет художника, открывается особенная прелесть, которой нельзя найти подобную во всей истории искусства. Мы познаём через него, как религиозное воображение того времени представляло небесное царство, мир ангелов, святых и блаженных, и уже одним этим картины его приобретают значение первостепенного памятника по истории религии»*
[* J. Burckhardt, Der Cicerone (7 Aufl.), II, 619]