Переходя к картинам, тому, кто впервые посещает «трибуну», надлежит всмотреться здесь главным образом в несколько шедевров расцветшего итальянского искусства (так-называемого «Hochrenaissance»), т-е. уже того, которое выходило из XV в.* Они развешаны по всем восьми стенам комнаты. Здесь остановят глаз несколько вещей Рафаэля первой величины. Его Мадонна с щеглёнком (madonna del cardellino), напоминающая по типу знаменитую луврскую «la belle jardinière» того же автора, тронет сердце простодушной, но духовной прелестью религиозного настроения. Чистая, как ангел, девочка-мать, ещё невполне раскрывшаяся в женщину, она озаряет вас тихим сиянием светлого утра. Образу её соответствует самый весенний ландшафт картины с полем, усеянным цветами, на первом плане; а изображение флорентийского собора на её фоне с далёкими синими горами в глубине придаёт всему целому характер местной интимности. Рядом с этой симпатично-мягкой мадонной от рафаэлевского же Иоанна Крестителя повеет совсем другой струёй, даже чуждой сюжету. Мы увидим здорового и сильного, ярко написанного мальчика-подростка. Он полон открытой энергии и бодрой веры. В нём чувствуется не экзальтация аскета, а скорее энтузиазм пантеиста. Очень хорош этот вдохновенный юноша, но художник наложил на предвестника новой веры печать языческой старины. Принадлежащий кисти того же Рафаэля превосходный портрет папы Юлия II дополнит полученное сильное представление о разнообразном творчестве великого гения мировой живописи
[* В хороших путеводителях подробно описана «трибуна». Автору важно здесь только направить мысль читателя, будущего путника, на несколько художественных образов, которые дальше могут руководить его настроением, систематизировать его действия]
От него может быть несколько резок, но эффектен переход к Венерам Тициана. Их две в «трибуне»; повешены они, как pendant друг другу. Одна воплощает по воле автора, как кажется, нормальную или идеальную красоту женского тела. Она блистательна, но холодна. Другая, при замечательном совершенстве самой техники рисунка, редком богатстве и изумительном сочетании красок, может быть названа «историческим жанром». Картина переносит нас в жизнь богатого итальянского общества во время полного развития нравов возрождения. Есть свидетельство, что под видом богини красоты мастер изобразил здесь Элеонору Гонзаго, супругу Федериго, герцога урбинского, «прекраснейшую женщину во всей Италии». Может быть, это и ложное известие, но мы видим перед собой во всяком случае типичнейшую иллюстрацию из домашнего быта людей высшего круга. В комфортабельной опочивальне дома крупного патриция, на пышном ложе его ждёт великолепная возлюбленная. Раздушенная, элегантно причёсанная, тщательно убранная, хоть и нагая, она готова принять ласки господина и дать ему наслаждения любви. Мелкие подробности придают картине жизненность и реализм: маленькая комнатная собачка-любимица спит, свернувшись у ног госпожи; пучок цветов в руке красавицы ярко выделяется на белом ложе, на белом теле. Сзади у окна служанки прибирают одежды в сундуки; в окно виден уголок сада и светлый деревенский горизонт. Тэн очень верно характеризует описываемое произведение Тициана: «Ныне мы вкушаем удовольствие в тиши, как украденное лакомство; люди возрождения пользовались им откровенно, подавали его на золотых блюдах и вместе садились за стол. Дело в том, что наслаждение теряло тогда низкие и животные формы. На устах этой женщины, покоящейся среди просторной залы с колоннами, не играет притворная улыбка: она непохожа на коварную или наглую искательницу приключений, которая готовится совершить нехорошее дело. Тишина вечера как бы входит в богатую виллу через благородно прорезанное архитектором окно. Под ослабленным отблеском зелёного цвета занавесей, на фоне белых тканей постели, прекрасное тело, слегка розовое от глухого движения происходящей в ней жизни, мягко развёртывает гармонию своих волнистых, округлых форм. Голова красавицы маленькая, выражение лица покойно и мирно. Душа, очевидно, не очень возвышается над инстинктами тела; поэтому она может отдаваться последним без всякого стыда, и со всех сторон поэзия искусств, роскоши и безопасности торопится их украсить и освятить. Перед нами куртизанка, но она же и светская дама, в те времена первое не заменяло последнего; и то, и другое положение составляли особые качества, и нужно думать, что сердцем и умом куртизанка и дама равнялась друг другу»*
[* Voyage en Itale, II, 162]