Приблизительно посредине корридора, о котором только-что шла речь, обитая сукном и кожей, мягко отворяющаяся дверь ведёт в центральную залу музея, знаменитую «трибуну». Это — не очень большая, восьмиугольная, освещённая сверху комната, в которой собраны признанные лучшими и самыми драгоценными в достоянии музея античные скульптуры и картины из различных стран, школ и времён. Такой, без сомнения, устарелый чисто-внешний приём группировки художественных памятников теоретически осуждён современным музеоведением. Действительно, странно видеть в тесном товариществе византийскую икону и картину французского живописца, Фр. Анджелико и Рубенса, Рафаэля и Рембрандта, Тициана и Дюрера. Подобное соединение может подходить к выставке в лавке или на аукционе, либо ещё находить место в гостиной чванного, но мало понимающего искусство магната. Тем не менее ни Лувр с своим «salon carrè», ни галлерея Уффиций с своей «tribuna» не решаются отступить от плохой традиции и попрежнему стремятся поражать публику скоплением диковин
Таким образом, строго говоря, нельзя рекомендовать серьёзно настроенному любителю искусства при первом посещении Уффиций начинать с «трибуны». Но трудно и удержать его от этого. Невольно тянет новоприбывшего, особенно если он и вообще неофит, взглянуть на то, чтò город художников представляет сам как наилучшее. Если путник чувствует себя действительно начинающим, пусть попробует. Может быть, даже с известной стороны хорошо отдать первый взгляд блестящим образцам, увлечь глаз законченной красотой произведений расцвета того творчества, происхождение и развитие которого будет предметом дальнейшего внимания, дать вдохновить себя, прежде чем приниматься за детальную работу. Необходимо только сохранить за собой свободу сосредоточиваться в «трибуне» не на всём, что в ней помещено, а устранять из круга наблюдения всё не итальянское. Так удаётся обеспечить себя от опасности разбросаться и затуманить в себе ощущение живой индивидуальности той среды, в которой слагалась духовная жизнь Флоренции, прекраснейшей дочери необыкновенной страны
Исключение, впрочем, придётся сделать для блистательной группы античных скульптур, которые расположены в центре залы. Помимо художественного наслаждения, которое они доставят сами по себе*, из них почерпается понимание того, что восхищало ваятелей ренессанса. Здесь видно будет, какие они ставили себе образцы, а потом станет ясно, как они воспроизводили их, как создавали тут же новые идеалы и вырабатывали новые приёмы для их воплощения. Знаменитая «медичейская Венера», с грациозной откровенностью красующаяся в своей изящной наготе посредине «трибуны», в естественной позе, несколько только испорченной манерной реставрацией рук, действительно как бы одинаково принадлежит античной древности и итальянскому возрождению. В ней всё просто и мило — и тонкие черты лица, и нежное тело; она чужда и величавой гордости богини, которая заставляет преклоняться перед её «милосской сестрой», и деланного кокетства представительницы пресыщенного людского общества; это — молоденькая женщина-красавица, «совершённая смертная», призывающая к утехам земной жизни, одухотворённым восторженным культом красоты и обузданным чувством художественной меры. Её окружают разнообразные товарищи, так же как и она, пришедшие из классического мира: великолепный фавн, неудержимо предающийся развесёлой пляске; два атлета в борьбе с богатым напряжением могучих мускулов отлично сложенного и роскошно развившегося тела; прелестный шестнадцатилетний Аполлон, привлекающий деликатной мягкостью и свежестью юношеских форм. Только мрачная фигура хотя и превосходно сделанного раба, сурово оттачивающего нож, детонирует в этом живом и радостном ансамбле, ярком отзвуке античного оптимизма, оттеняя таким диссонансом сложность содержания человеческой жизни и проникающие её противоречия