Ботичелли начал самостоятельную деятельность с протеста глубокого и мечтательного религиозного чувства против того, что в работах его учителя, Филиппо Липпи, отвращало его, как материализация неба. В эпоху, когда все, даже невольно, стремились предаваться радостям жизни и её познания, он влечётся к сверхчувственным идеалам, но воплощает их лишь в образах туманного мира грёз. Его мадонны и святые семейства — не жанровые сценки, а символические построения. Мария его задумчиво смотрит на терновый венец и гвозди, которые Младенец, как бы играя, взял в руки. В другой картине кудрявый ангел подаёт ей виноград и колосья — прообраз страстей Господних. Художник избегает в трактовке религиозных тем светской, весёлой, открытой и бодрой человечности фра-Филиппо. Он хочет чертить небожителей в формах строгой торжественности священных, божественных существ. Его Мадонна — часто Царица Небесная. Младенец — грядущий Спаситель мира, ангелы, которых он тоже так любит, рисуются как носители мрачных пророчеств, а не как резвые мальчуганы, товарищи детских игр Христа. Кроме того, вечная жизнь одухотворяет его картины. Богородица, если она не царица, никогда не напоминает счастливую мать; это — печальная бледная женщина, для которой как бы угас солнечный свет и наступает уже конец мира; и Христос у него не беззаботное дитя, а Сын Божий, готовый к своему страшному призванию. Ангелы также будто предчувствуют горькую участь Христову и заранее плачут о нём
Любопытна и характерна самая обстановка картин Ботичелли. «Вместо того, чтобы наряжать Мадонну в модный костюм, говорит Мутер*, он закутывал её в широкую мантию, украшенную цветами, золотом и вышивками. Такая одежда сама по себе уже производит впечатление изысканной торжественности. Ангелов он одевал в греческие хитоны и византийские церковные облачения. Плоды, цветы, беседки, сплетённые из кипарисов и пальм, служат украшением его картин. Ангелы с венками из роз, со свечами и лилиями в руках толпятся вокруг Богоматери и младенца Христа. Замечательный художник переносит зрителя в высокий, просторный храм, где запах ладона возносится ввысь и где тысячи восковых светильников заливают всё нежным мерцающим светом. По усыпанной розами земле движутся праздничные процессии с балдахинами из цветов, и серебристые детские голоса поют хвалебные гимны Всевышнему. «Психология ароматов» открыта уже Ботичелли, и она, давая мысли особое направление, составляет один из сильно действующих дополнительных тонов или «привкусов» его живописной поэзии, специфически притягивающих к ней человека наших столетий
[* «История живописи», I, 151]
Позже чуткая душа Ботичелли оказалась естественно очарованной мотивами, исходившими от древнего мира. Он им отдался с увлечением, и в этом цикле его работ сумел восхитить нас оригинальной юностью, деликатным изяществом, богатой и нежной красотой. Но и здесь не удалось ему найти успокоение, расцвесть до конца. Не установилось в душе его величавой цельности и художественного равновесия, свойственных античности; не выработал он в себе веры и любви к жизни, мира и радости. И в «Весне», и в «Венере» его чувствуются раздвоенность и сомнение. Увлечение сменилось раскаянием: принося жертву языческим богам, он изменил христианской религии. Савонарола вернул Ботичелли на путь спасения, но такое заключительное обращение к Богу истинному не дало блаженства его сердцу, и жалкий конец его жизни, проведённый в нужде и лишениях, символизирует духовное бессилие его найти ответы на мучившие его роковые вопросы. С Ботичелли необходимо познакомиться по различным продуктам его творчества, образцов которого много собрано во Флоренции. Пока приходится ограничиться лишь внимательным взглядом на несколько картин, перед которыми мы находимся в тосканских залах Уффиций