К этому любопытному памятнику придётся вернуться: он тесно связан с историей трудящихся классов Флоренции. Теперь достаточно быстро обойти его кругом: он и так производит глубокое действие на душу. В нём ощущается что-то по истине местное, чрезвычайно колоритное. В глаза бросятся высокие, пышные ниши также из белого мрамора, устроенный в нижнем этаже на наружных стенах между окнами, в которых помещены статуи апостолов и пророков: знаменитые скульпторы Флоренции трудились над ними по заказу цехов, воздвигнувших церковь; гербы и девизы их на щитах из эмалированной глины красуются тут же по стенам
Ниже Or San Michele улица Кальцайоли скоро выходит на гладко вымощенную площадь неправильной формы, не очень большую по величине, но весьма знаменитую по историческому значению. Это всем известная, — по крайней мере, номинально, — piazza della signoria, древний «forum» свободной Флоренции, центр её политической жизни в средние века и в эпоху возрождения и главная сцена сопровождавших её общественных бурь. Она не производит сразу того цельного, гармонично-прекрасного впечатления, каким немедленно побеждает приезжего площадь св. Марка в Венеции; она не может выдержать сравнения с колоссально-величественной площадью св. Петра в Риме. Она нескладна по конфигурации, лишена симметрии в своём плане, в расположении и архитектуре окружающих её зданий. Но кто знает немного прошлое Флоренции и сумеет быстро освоиться с топографией города, тот скоро проникнется ощущением, что тут действительно должен был биться пульс её старой жизни, и тот восхитится мало-по-малу «исторической импозантностью» piazza della signoria, забывая о нарушении правил декоративного искусства, которым оскорбляется при виде её сначала строгий эстетический вкус*
[* Eug. Muntz (Florence et la Toscane, p. 302) очень правильно и красиво говорит: «Бывают в жизни случаи торжествующей смелости, перед которыми критике остаётся только преклоняться. Так и тут, на piazza della signoria: утром, когда она залита солнцем, и ночью, когда странница-луна (la vaga luna) скромно озаряет её, — эффект, который производит на нас эта группа памятников, единственная в Италии, всегда одинаково потрясающ: невольно отбрасываешь в сторону все правила эстетики, чтобы отдаться впечатлениям, сильнее которых трудно что-нибудь себе представить»]
Когда выйдем из via Calzaioli на piazza della signoria перед нами несколько наискось влево предстаёт внушительная масса строгого замка-крепости. Это — огромный каменный куб с редко-посаженными немногочисленными окнами, с тяжёлым, выдающимся вперёд зубчатым карнизом. Он господствует над площадью, а над ним самим царит увенчивающая его четырёхугольная, также зубчатая, головокружительно высоко подымающаяся к небу башня с часами, почти чудесным образом вырастающая из крыши и держащаяся поверх неё без корней в почве, покоясь своей страшной тяжестью на могучих плечах незыблемой твердыни. Близко от неё направо высится оригинальная, широкая, необыкновенно просторная «loggia» с тремя смелыми арками по переднему фронту. Посредине красуется большой мраморный фонтан с изображением Нептуна и гигантская конная статуя, очевидно, какого-то «державца» (это изваяние флорентийского герцога XVI в. из дома Медичей, Козимо I). Кругом располагается ряд старых дворцов и новых домов, выстроенных, однако, под стать старым дворцам, «серых», но красивых в своём однообразии. Всё это — памятники, о которых придётся говорить в следующих очерках; теперь можно взглянуть на них лишь мимоходом, упомянуть о них лишь вскользь. С piazza della signoria постоянно приходится иметь дело историку Флоренции. Она была местом избирательных собраний и ареной революций. На ней происходили религиозные церемонии и общественные празднества — скачки, процессии; здесь же совершались публичные казни: костёр Савонаролы воздвигнут был именно там, где теперь стоит фонтан Нептуна. Это — настоящее «centro della città». И теперь ещё по утрам каждую пятницу вся площадь наполняется сельскими жителями окрестностей города, являющимися на своеобразный базар устраивать свои материальные дела. Нынешняя толпа гораздо менее живописна, чем старая, интересы её более мелки. Но всё же эти сборища полны оживления, и усилием воображения можно представить себе по ним взволнованные картины драматической старины: как бы то ни было, но в жилах этих «contadini», грязно и бедно одетых, торгующихся из-за вина и масла, течёт итальянская кровь