Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

За отсутствием постоянной церкви нашего вероисповедания (так как к нам приезжал из Ливорны отец Иоаким не более пяти или шести раз в году) я хаживал с моею матерью и сёстрами, или с моим воспитателем, каждое воскресение и в большие праздники к обедне в нашу приходскую церковь Сан-Феличе и исполнял по внешности все обряды Латинской церкви наравне с нашими, даже творил крёстное знамение, как они, всею ладонью без перстосложения, и с левого плеча на правое. Я молился по Английскому Римско-католическому молитвослову, а сестры мои употребляли сначала Французский, а потом Итальянский молитвослов. Должно быть, что всё это нравилось мне как что-то новое, и я ничего предосудительного не находил в этом обезьяничестве внешнему Латинскому культу

Впрочем, я должен сказать, что ни мать моя, ни воспитатель не внушали мне никогда творить крёстное знамение, как делают это римские католики. Во всё остальное время, то есть при совершении утренних и вечерних моих молитв, я всегда, помнится, крестился по православному. И при мне, и самому мне, все наши старшие (но не отец) говаривали, что обе церкви, восточная и западная, безразличны; и это обстоятельство подтверждает мою догадку, что в первые два года нашей эмиграции семейные наши женщины находились ещё в колебательном религиозном периоде. Но исход из этого состояния был для них неизбежен, по причине окружавшей их Латинской атмосферы и при отсутствии всегдашнего готового защитника противной стороны. Ведь отцу своему сестры мои не доверялись и даже старались скрывать от него потаённые свои религиозные воззрения, а по внешности казались исповедывавшими одну с ним веру. Хотя он мог быть надёжным оплотом Православия по своей начитанности и ревности к церкви наших предков, но несть пророк в своём отечестве; да и кто знает, если ухищрённая софистика Латинского духовенства не нашёптывала нашим полупрозелиткам, что их родитель не был достаточно компетентным, чтобы выдержать религиозные контроверсии. А чтò, спрашиваю, оставалось делать моему отцу, когда горячо любимая им жена мучилась и терзалась днём и ночью от вновь укоренившегося в ней убеждения, что она не может спастись иначе, как в лоне Римской церкви? О сколько пролито было нежным мужем слез, прежде чем вымолвить согласие на этот духовный разрыв с своею женой! До меня дошёл правдоподобный весьма слух (но не из Флорентинского семейного источника), что, дав наконец своё согласие на переход моей матери в католичество, отец мой будто-бы объявил, что с этого момента она делается отрезанным ломтём или отсечённою ветвию от коренного дерева. Естественно, что дочери присвоили себе постепенно религиозные убеждения обожаемой ими матери; но тем не менее, когда они выходили замуж, то отец наш настоял, чтобы они были венчаны в нашей церкви. Что мать моя нравственно изнемогала одно время в страшной борьбе между усвоенными с детства и вновь привившимися в ней религиозными убеждениями, я в том не сомневаюсь, когда вспомню, что однажды, в 1818 или 1819 году, она, чем-то волнуемая, сказала при мне Английской гувернантке младшей моей сестры, г-же Робин, что боится сойти с ума. Слова эти были в то время загадкою для меня, и только по прошествии многих лет они выяснились. Долее всех прочих продержалась в Православии и в сохранённом ею до конца правильном Русском говоре (когда все прочие уже затруднялись в свободном его употреблении) неразлучная подруга моей матери, Екатерина Ивановна Леруа; но я сильно подозреваю, что умопомешательство, в которое она впала в последнее время жизни по её переходе в латинство (между 1850 и 1853 гг.) развилось от внутренней борьбы, когда пришлось ей отречься от всего своего прошедшего. Да чуть-ли не эта же борьба усложнила продолжительную болезнь беспримерного моего брата и свела его в преждевременную могилу. Не мог он до конца жизни равнодушно говорить или слышать, когда при нем говорили о России, пламенно им любимой, и которую он покинул навсегда, по милости существовавшей тогда (в 40-х годах) правительственно-религиозной нетерпимости