Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

Мы расположились первоначально в наилучшем отеле Шнейдера, на Лунгарно (т.е. на набережной реки Арно) у моста Каррайя, на углу длинной улицы, ведущей к Порта-Романа (Римской заставе). Во время месячного нашего пребывания нас детей допустили обедать за большим столом, пока мы не устроились на зимнюю квартиру. Временная эта привиллегия весьма меня обрадовала. Вскоре после нашего приезда остановилась в том же отёле пожилая уже Авдотья Сильвестровна Небольсина. Русские путешественники были тогда редкостию, и, кроме неё и нашего семейства никого из соотечественников во Флоренции не было. Поверенным от нашего правительства (но не министром) был тогда при Тосканском дворе Алексей Захарович Хитровó (по общепринятому названию, Хи́тров), муж Елисаветы Михайловны, урождённой княжны Кутузовой, а по первому замужеству графини Тизенгаузен. Естественно, что мать моя и старшие сестры сблизились с семейством Хитровых. Молодые графини Екатерина и Дария (Дóлли) Фёдоровны Тизенгаузен только-что начинали выезжать в свет и были во всём блеске красоты; но особенно поражала, даже меня десятилетнего мальчугана, пятнадцатилетняя графиня Дария Фёдоровна. Секретарём посольства был барон Ган, человек с хорошими манерами и наружностию (последнюю портил немного шрам во всю щеку). Он начал часто бывать у нас и однажды рассказывал нам об одном сверхъестественном обстоятельстве в их семействе. В деревенском их доме в Лифляндии висит с искони цепь, одно звено которою само собою отделяется и падает, когда член семейства Ганов должен умереть. Рассказ этот так врезался в мою память, что с поступлением моем в Павлоградский гусарский полк, я, едва познакомившись с моим однополчанином Ганом (не бароном), спросил его, слыхал ли он об этой предсказывающей цепи, и он подтвердил мне рассказ своего однофамильца*
[* В этом же роде, известна «la balayeuse de Potsdam» [метельщица из Потсдама (e.n.)], которая принимается мести ночью лестницу Потсдамского дворца, когда какой-нибудь член Прусской королевской фамилии должен умереть]

Во Флоренции мы нашли поселившуюся на зиму, толстейшую графиню Шувалову, урождённую княжну Щербатову*. Она там жила по случаю болезни осмнадцатилетней своей дочери графини Анастасии Петровны, умершей чахоткой в следующем (1818) году и погребённой в Пизе, в знаменитом Кампо-Санто**; мать и дочь были из перешедших в Римско-католичество. У неё в доме (или рядом с её квартирою) жил Француз граф Шленкур; графиня Шувалова была тайно обвенчана с ним; странно, почему она, будучи вдовой, скрывала свой вторичный брак. Граф Шленкур (которого отец мой прозвал «chien qui court») [бегущая собака (e.n.)] был, конечно, бурбонист, моложе графини Шуваловой и не дурён собой, хотя невелик ростом и пузатый. Графиня Шувалова бывала позднее по нескольку раз во Флоренции с обоими сыновьями графами Андреем и Григорием Петровичами, ещё юношами, но много старше меня
[* Сестра князей Алексея, Сергея и Николая Щербатовых и г-ж Скарятиной, Петрово-Соловой, Апухтиной и Бергман]
[** Здание Кампо-Санто (Святое Поле) состоит из длинного квадрата с четырьмя внутренними закрытыми галлереями. Это усыпальница всяких знаменитостей, как во Флоренции церковь Санта-Кроче. Постройка её восходит к 12 или 13 веку. В середине находится открытое место с газоном, земля которого привезена из святых мест Палестины, крестоносцами. Но, кроме усыпальницы, эти галлереи имеют отчасти значение музеума]