Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

В доме H.H. Демидова находилась также выставка малахитовых и других ценных вещей, а в саду коллекция попугаев. Оба эти отделения были доступны Флорентинским зевакам и состояли под надзором, сколько помнится мне, одного убогого Луккского маркиза, получавшего оклад в 10 или 15 скудов в месяц. (Скудо, тоже чтó Тосканский «франческоне», равнялся, по тогдашнему курсу, 5 франкам и 60 центимам, около 1¹/₂ нынешних рублей). Французские спектакли давались два раза в неделю, а затем следовал бал. Самого хозяина, разбитого параличем, перевозили из комнаты в комнату на креслах с колёсами. Конюшни были наполнены Английскими кровными лошадьми (из них замечательна была серая в яблоках шестерня, приобретённая по смерти Английской принцессы Шарлотты), и экипажи H.H. Демидова, отличавшиеся на публичных гуляньях роскошью упряжи, соперничали, если даже и не превосходили экипажи другого матадора и охотника в этом отношении, принца и миллионера Камилла Боргезе. Были также и верховые лошади для употребления мужской и дамской свиты хозяина. До покупки и перестройки знаменитой своей подгородной виллы Сан-Донато, в конце 20-х годов, H.H. Демидов всё продолжал жить в палацце Серистори. Он щедро наделил поместьем Монте-Лимоне (в окрестностях Ливорно) жившего при нем незаконнорождённого (как носился слух) своего сына молодого Романовича, недолго владевшего этим поместьем и убитого на дуэли одним игроком Розенбергом. Он уже был помолвлен на незаконнорождённой дочери принца Станислава Понятовского, красавице Констанции, вышедшей позднее замуж за маркиза Цаппи*. Случалось, что Николай Никитич, рассматривая отчёты Сибирских своих заводов, нужным находил вытребовать для личных объяснений во Флоренцию какого нибудь из Уральских своих прикащиков и, получив подобное приказание, Сибиряк запрягал тройку в повозку и, на основании поговорки, что «язык до Киева доведёт», в ней проезжал всю Россию и Германию и являлся к барину во Флоренцию, не говоря ни на каком другом языке, как на родном
[* Романович служил (вероятно недолго) в Мариупольском гусарском полку]

В числе живших на окладе H.H. Демидова находился Иван (по отечеству забыл) Нарышкин, хромой остряк, из-за чего дано было ему прозвище «le diable boiteux» [хромой дьявол (e.n.)]. Раненный в 1812 году, он почти постоянно проживал в Париже, но бывал и во Флоренции и слыл игроком, в обществе был крайне забавен и певал остатками прекрасного басового голоса. Анатолий Николаевич Демидов не оставлял г. Нарышкина по смерти своего отца, и раз, в Париже, по случаю нового года, послал ему 500-франковый билет при записке, в которой говорилось: «de la part de m-г Démidoff avec mille compliments»* по получении которой г. Нарышкин не замедлил письменным ответом, что «au lieu des mille compliments mentionnés dans le billet de m. A. de Demidoff il n’y avait d’inclus que la moitié»**. Последовала ли затем вторая серия комплиментов, не знаю. Хотя Анатолий Николаевич был тремя годами моложе меня, но предоставлена была ему, в описываемое мною время, полная свобода. Гувернёра при нем (по крайней мере во Флоренции) не было, и он приезжал к нам на виллу Пальмиери один и когда ему вздумается. Отец его выразился раз (кажется при мне), что из этого его сына выдет или негодяй (scélérat), или замечательный человек; кажется, ни того ни другого из него не вышло. Николай Никитич щедро помогал всем нуждающимся и по смерти был весьма оплакиваем нищею братьею городской части, где он жил. Мать моя сказывала мне, что отец Николая Никитича, уже получивший дворянство (из бывших купцов), домогался камер-юнкерского звания, на чтó императрица Екатерина отозвалась-де, что он не заслужил ничем такого отличия. Когда же ходатаи Сибирского миллионера доложили ей, что он готов пожертвовать для того вооружённым вполне военным судном, то Императрица сказала: «О если так, то не только камер-юнкером, но пожалую его в камергеры»
[* От г. Демидова с тысячью комплиментов]
[** Что вместо тысячи комплиментов, обозначенных в письме г. Демидова, в получении оказалась одна только половина таковых]