Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

В Александровское время не соблюдался строго указ о смешанных браках, повелевающий, чтобы если кто из супругов принадлежал православной церкви, то чтобы все родившиеся от них дети были крещены и воспитаны в православии. Допускалось, чтобы дети мужского пола принадлежали отцовскому вероисповеданию, а дети женского пола материнскому. На основании этой практики и заранее выговоренного условия родителями моей невестки при её бракосочетании с моим братом, когда в Мае 1823 года родилась первая их дочь, графиня Анна Петровна, её повезли с некоторым церемониалом крестить в городской баптистериум, небольшое осмиугольное древнейшее здание, принадлежащее кафедральному собору (il Duomo), хотя отделённое от него уличным проездом. По местному обычаю в городах северной и средней Италии новорождённых не крестят ни в домах, ни даже в приходских церквах, а всех младенцев приносят в подобный же баптистериум, находящийся при всякой кафедральной церкви. В 1823 году брат мой был ещё православным. Летом этого года он отговел со мною в Ливорнской Греческой церкви и на пути оттуда в карете на нашу виллу Гебгардт, он прочёл мне вслух благодарственные молитвы по св. причащении. Особенной тенденции к латинству в нем тогда ещё не проявлялось, и помню, что он говаривал, что обе церкви одинаково правоверны и истинны. Даже много позднее, когда мать моя уже открыто исповедывала латинство, то и тогда она отзывалась о нашем святителе Дмитрии Ростовском, как о великом святом, чтó крайне меня тогда радовало, но вместе с тем и удивляло*. Помню также, что мать моя говаривала мне, что она вполне уповает на спасение души моего отца за добрые его дела
[* Слыхал я, что одна прозелитка из Русских почитала св. Димитрия Ростовского на том основании, будто он был униятским епископом; но мать моя была на столько начитана, что не могла впадать в подобную грубую историческую ошибку]

Каким я был простаком на семнадцатом году возраста, судите по следующему случаю. Проходя вдоль канавы, окружавшей одну из соседних с нами вилл, около которой играли мальчишки, я из шалости толкнул одного из них в канаву, и он при падении рассёк себе лоб о камень. На крик его сбежались прохожие, в том числе женщина, вероятно его мать, которая принялась осыпать меня упрёками, и чтобы развязаться с нею, а главное, чтобы она не ходила жаловаться на меня моей матери или моему наставнику, я отдал ей всё чтó у меня было мелкой монеты, и дело затихло на время; но с этих пор эта мегера начала преследовать меня и выманивать всё, чтó могла из скудного моего месячного оклада

Осенью 1823 года приехали на зиму во Флоренцию Поляки граф Фредро и граф Лев Северинович Потоцкий, оба женатые на дочерях бывшего когда-то богача, но разорившегося под конец, графа Николая Головина (по его смерти, большое его имение Воротынец разыгрывалось в публичной лотерее). Графиня Прасковья Николаевна Фредро (прозванная между нашими семейными дамами именем Паши) и сестра её графиня Елисавета Николаевна Потоцкая уже были, со времени Петербургской их жизни, католичками. Граф Фредро, из себя молодчина, был генералом в войске Царства Польского, и ещё в Петербурге, будучи полковником и флигель-адъютантом, бывал у нас в доме. У супругов Фредро был один только сын Макс, пяти или шести лет от роду

Зимою с 1823 на 1824 год я начал ездить с визитами к близким знакомым, бывал в театрах, но одного меня туда не пускали; а в Кашинах ездил я один верхом, но только не бывал ещё на балах. Значит, я стал пользоваться некоторою самостоятельностью. Отец мой, рассудив, отчасти по совету Д.П. Северина, что действительно я был отчуждён от России, и что пора исподволь готовиться мне к поступлению на какую нибудь службу (военной он весьма не сочувствовал), решился войти в переписку с двоюродным своим братом, графом М.С. Воронцовым, чтобы, до формального моего определения на службу, я находился при нем, свыкнулся с родиною и её языком и, вместе с тем, занялся бы математикою и геометриею, предметы, о которых я не имел ни малейшего понятия