Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

Считаю промежуток между 1820 и 1821 годом замечательным в семейной нашей летописи, как период постепенного исчезания последних признаков нашей народности, которая напоминала о себе лишь Русской прислугою. Всё прочее, как то обстановка и семейные привычки, общеусвоенная почти вполне Латинская церковная обрядность, вся стихия, так сказать, в которой мы вращались, сложились на чужестранный окончательный лад. В воспитании меньшой моей сестры графини Елены Дмитриевны превращение это отразилось ещё сильнее, хотя незаметным образом для неё самой. От шестилетнего возраста все предметы учения преподавались ей на одном Английском наречии (за исключением учителя Итальянского языка). О России оставались в ней смутные воспоминания. Одновременно с этим образовался лингвистический, семейный, так сказать, раскол. Последствием Англопедагогического воспитания моего и сестры Елены было то, что мы оба «обританились», чем и остались навсегда; в старших же наших сёстрах сохранился колорит (если так могу выразиться) офранцуженного их воспитания, с незначительной примесью Итальянского. На девичьей половине дома собирались ещё кое-когда старшая горничная моей матери, Анна Степановна, Екатерина Ивановна Леруа, няня Пелагея и я, певать наши простонародные песни; но и они мало по малу замолкли. Долго держался однакоже обычай красить яйца разноцветными шелками и сандалом к светлому празднику, и являлись непременно на стол Русская пасха и кулич для разгавливания. Я уже говорил, что мать с моими старшими сёстрами и часто со мною ходили регулярно на все почти службы Римско-католической церкви, а в нанимаемых нами виллах приглашался по воскресным дням аббат для служения миссы в домовых каплицах, почти всегда существующих при виллах. Помню даже, что в вилле Гонди отец присутствовал иногда на Латинской мессе, но не становился на колена, как мы делали. Впрочем, с его тучностию и удушьем, от которого тёплый климат не мог вылечить его радикально, он и в нашей церкви не мог класть земные поклоны

В эти первые годы проявлялись ещё проблески тёплых воспоминаний о родине, и в числе подобных запечатлелась в детской моей памяти радость, ощущаемая моею матерью при виде единственного экземпляра чахоточной берёзки в Пизанском ботаническом саду, а также, когда она замечала загородки из жердей, отделявшие лесные дачи (величайшая редкость в той части Тосканы, принадлежавшая великому герцогу) от открытых мест для покоса в ненаселенной почти равнине, чрез которую пролегал почтовый тракт из Пизы в Ливорно. Загородки эти живо напоминали «la cara patria» [дорогую родину (e.n.)], и сердце билось у Русской женщины. Но мало по малу, вспышки эти стушевались безвозвратно. Космополитизм и чужеземный склад жизни (а впоследствии, и воззрений) овладели сполна нашим семейством за исключением моего отца, оставшегося до конца Русским человеком

Во всём, рассказанном мною доселе, я ещё не касался до второй библиотеки моего отца, которую он принялся составлять с первого же года нашего приезда во Флоренцию. Этому много споспешествовали местные условия, в которых находилась тогда Италия по разграблении цивилизованными Французскими войсками монастырских книгохранилищ. Редчайшие издания продавались за бесценок у букинистов и даже в овощных или колбасных лавках и на уличных прилавках у мелких торговцев. Немало собрал мой отец и рукописей, из которых особенно отличалась коллекция церковно-Латинских служебников, писанных на пергаменте до изобретения книгопечатания, с ярко-колерованными миниятюрными с золотом рисунками, орнаментами и арабесками, составляющими рамку на каждой странице. В общей однакоже сложности сгоревшая в 1812 году Московская наша библиотека была много богаче историческими рукописями, в числе которых находилась автографическая корреспонденция Сюлли, первого министра Французского короля Генриха IV. Между Флорентинскими нашими рукописями были и палимпсесты, но по исследовании в них ничего интересного не оказалось. «Палимпсестами» зовутся пергаментные рукописи с вытравленным или выскобленным в них первоначальным текстом, взамен которого средневековые монахи и переписчики вписывали что-нибудь другое, чаще всего церковные служебники и часословы. Библиофилы ухитрились снова воспроизвести на свет первоначальный подлинный текст посредством химических растворов, благодаря чему учёный библиотекарь Ватиканского книгохранилища, монсиньор Мàи восстановил, в начале 20-х годов, почти сполна, утраченное дотоле сочинение Цицерона «De republica». Возвращаясь к нашей библиотеке, добавлю, что отец мой долго старался приобрести две библиографические антикварные редкости: первое издание Данте, напечатанное в Фолинье в конце XV века, и известную Славянскую Библию, напечатанную в первый раз в Остроге в 1581 г. бежавшим из Москвы диаконом Иваном Фёдоровым и Петром Мстиславцевым; но все поиски этих редкостных изданий остались без успеха. Была однако же у нас одна древняя рукопись поэмы Данте, замечательная тем, что на переплёте этого in-folio был отчеканен золотой герб фамилии Маласпина, а в самом тексте заметки и поправки писаны другим почерком, нежели самый текст. А так как влиятельные в их время Маласпины покровительствовали изгнанному из своего отечества Флорентинскому барду, и он даже посвятил им одну из его поэм, то иные полагали, что эти заметки и поправки были сделаны рукою самого Данте; но других доказательств этого не было