Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

Приехала во Флоренцию и старуха фельдмаршальша княгиня Кутузова-Смоленская с своею дочерью Опочининой, с мужем и всем семейством последней; другой её дочери, Елисаветы Михайловны Хитровой, уже не было тогда во Флоренции. Молодой Константин Опочинин был одних почти со мною лет, и мы часто видались. Очень завидовал я свободе, которою он пользовался: ездил он один в Кашинах на своей лошади, купленной для него у какого-то Австрийца, которую молодой Опочинин каламбурно звал «un cheval autre chien» вместо «autrichien»*: выходка, казавшаяся мне, неразвитому мальчику, куда как остроумна**
[* «Лошадь вроде собаки» … «Австрийская лошадь» (e.n.)]
[* Что еслибы в то время какая нибудь гадалка предсказала молодому Опочинину, что его ожидает честь сделаться тестем одного члена императорской фамилии, внука принца Евгения Богарне? Ведь он бы рассмеялся!]

Татьяна Борисовна Потёмкина, тогда в цвете юной, но болезненной красоты, отправлена была медиками, по причине угрожавшей ей чахотки, сначала в Швейцарию, после чего она провела одну или две зимы во Флоренции и совершенно выздоровела. Неразлучно при ней находилась бывшая её гувернантка, старая Француженка г-жа Ноазвиль, преумнейшая и забавнейшая особа*. Также жили при ней княжна Туркестанова и Швейцарец г. Мюльгаузен, учитель Французской словесности в Петербурге. Г. Мюльгаузен принялся и со мною за этот язык, а по просьбе графа Барди он же Мюльгаузен устроил первое Ланкастерское училище (по методе наёмного обучения), куда он нас пригласил и где странным весьма мне показалось, что, по окончании класса, ученики лобызали его директорскую руку. Внук упомянутой г-жи Ноазвиль, Эдуард Прескот, мне ровесник, разделял одно время мои уроки с г. Слоаном, а когда возмужал, то поступил на Русскую службу, и я видал его в Киеве в 1836 г. инженерным офицером
[* Про неё см. в переписке Кристина с княжною Туркестановой в «Русском Архиве» 1882 года. П.Б.]

Не могу обозначить, в каком именно году были также во Флоренции князь Александр Михайлович Голицын (брат Московского старожила князя Сергея Михайловича), покупатель драгоценных картин и разных редкостей. Много позднее два его сына, уже взрослые, путешествовали по Италии, сопровождаемые Московским врачем Альбини*. Весною 1821 года показались во Флоренции и оттуда продолжали вместе своё путешествие в Южную Италию какой-то князь Павел Голицын (штатский) и Дмитрий Евлампович Башмаков, очень красивый мужчина, служивший тогда в кавалергардском полку. Во время занятия Неаполя Австрийцами Башмаков имел там дуэль с Австрийским офицером князем Валдеком, по какому поводу, не знаю, и наш соотечественник был опасно ранен пулею в бок
[* Позднее оба они совратились в латинство, и один из них служил в 1848 г. в папской гвардии телохранителей]

Где-то кажется, я говорил, что в 1820 году выписана была из Англии для маленькой моей сестры Елены гувернантка-католичка мисс Кларк, вместо прежней г-жи Робин, протестантки и немолодой уже женщины. Вместе с мисс Кларк прибыл и её брат Джемс, мальчик моих лет, сделавшийся компанионом моих игр и иных моих уроков, хотя он не жил у нас в доме, а у своей матери, содержавшей меблированные комнаты со столом (boarding-house) во Флоренции, уже несколько времени перед тем

<…>

Осенью 1820 же года родился герцог Бордосский (иначе граф Шамбор), отец которого, герцог Беррийский, был умерщвлён, незадолго до рождения сына, политическим фанатиком Лувелем. Рождение наследника Французского престола обрадовало Французских легитимистов, и Бурбонский представитель при Тосканском дворе маркиз Де-ла-Мезонфорт, долго живший эмигрантом в России и давно вдовцом, просил мою мать, как более изо всего общества знакомую ему даму, быть хозяйкою на данном им бале по сему случаю. Ничего приятнее подобного предложения не могло быть для моей матери. К сожалению, дружба между моими родителями и Французским маркизом, скреплённая столькими годами, позднее охладела вследствие поселившейся в доме Французского резидента пожилой уже маркизы Десмангард, с которою он смолоду находился в близких сношениях. Эта представительница Парижского Сен-жерменского кружка была не прочь, повидимому, разыгрывать некоторую женско-дипломатическую роль во Флоренции, на чтó у неё хватило с избытком ума, светскости и салонной любезности. Подчинив себе старого своего друга, она отвлекла его от моих родителей. Однакоже, так как она не всегда и не со всеми расточала свои любезности, то дано было ей прозвище la marquise Dieu m’en garde, вместо Desmengarde [* маркиза Избави Бог… Десмангард (e.n.)]