Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

Не минуло ещё мне одиннадцати лет, как мне дан был учитель пения, синьор Чеккерини, отличный певец и первый тенор Тосканской придворной капеллы. Позднее я усовершенствовался уроками у синиора Маньелли, первого тогда учителя пения во Флоренции. Я свободно певал высоким сопрано, доходившим до «si bemol» женского режистра. Сначала я практиковался в ариетках и комнатных коротеньких дуэтах специального в этом роде композитора Бланджини, бывшего весьма тогда в ходу в Париже*, и скоро перешёл на оперные партиции, писанные для примадонн. Иногда заставляли меня певать при гостях, чтó весьма льстило моему самолюбию, так как я знал, что я певал эффектно
[* Его же ученицею была (много позднее) даровитая наша Московская дилетантка, Екатерина Александровна Соймонова]

Нас детей в театр не водили, но старшие наши часто посещали оперу, и из рассказов их я почерпал сведения по этому предмету, уже тогда сильно меня интересовавшему. Кумиром публики сделался Россини со времени появления в 1813 году первой его оперы «Танкред», но особенно «Севильского Цирульника» (в 1815). При постановке второй из этих опер, пришлось Россини выдержать борьбу, так как Паезиелло написал в начале настоящего века свою оперу на тот же сюжет (заимствованный у Бомарше), а поклонники престарелого Паезиелло, которых было много, вознегодовали на молодого Россини за его дерзкое соперничество с столь знаменитым композитором. Интрига была так сильна, что Россини не посмел присутствовать при первом представлении своей оперы, но заперся дома. Однако опера сразу произвела такой фурор и неумолкавшие вызывания автора, что исполнители, тенор Гарция*-Альмавива, Ботичелли-Фигаро и примадонна-Момбелли, шумно ворвались, как они были в театральных своих костюмах, в квартиру Россини и потащили его на сцену, а по выходе из театра ожидавшая публика подхватила его на руки и с факелами понесла домой. Апогеем его славы была «Семирамида», явившаяся в 1824 г. и написанная для г-жи Менвиль-Фодор, контрально Экерлин и баса Филиппо Галли. (Отмечу кстати, что г-жа Менвиль-Фодор была дочерью француза Фодòра, первого скрипача при Петербургском театре в начале текущего века, и была воспитана в Петербурге)
[* Отец г-ж Малибран и Виардо]

По принятому во всей Италии, весьма скучному для непривыкших обычаю, давались и даются поныне одна или не более двух опер во весь сезон, а театральных сезонов считается пять: весенний, летний, осенний, карнавальный и великопостный. Лучший сезон во Флоренции (то есть, с участием первоклассных певцов) бывает или бывал в моё время, до 40-х годов, в продолжение великого поста, а худший в летнее время

Брат мой, пробыв с нами во Флоренции около двух месяцев, отправился к месту нового своего служения в Мобёж, где была главная квартира корпуса графа М.С. Воронцова, при котором он был назначен адъютантом*. Почти всё следующее лето (1818 г.) он провёл с нами в отпуске и снова приезжал во Флоренцию весною 1819 года, но всё ещё числился в военной службе. В первое время нашего приезда во Флоренцию, мать моя так была ещё моложава и хороша собою (хотя ей тогда минуло сорок лет), что, на гуляньи с братом моим под руку, её принимали за его жену
[* Говорили тогда, что это был единственный пример перехода из главного штаба в адъютанты]

При Флорентинской нашей миссии не было ещё тогда церкви, и потому отец мой устроил в начале 1818-го года в нанимаемом нами доме домашнюю крошечную церковь, в которой служил приезжавший нарочно для сего из Ливорнской Греческой церкви, уроженец Ионических островов, падре (отец) Джиовакино, сделавшийся впоследствии своим человеком в нашем доме. Это был высокий и весьма красивый мужчина чисто-Греческого типа, но уже с лёгкою проседью. Родина его была остров Санта-Мавро, а фамилия Валламонте, чисто-Итальянская, как почти все фамилии уроженцев Ионических островов, находившихся долго под владычеством Венецианской республики, вследствие чего Итальянский язык вошёл там во всеобщее употребление почти наравне с Греческим. Отец мой имел благочестивую привычку говеть не менее трёх, а обыкновенно, четыре раза в году. Так как церковная служба на непонятном для нас Греческом языке была немалым неудобством, то добрейший наш падре Джиовакино принялся трудиться до поту лица (самоучкой вероятно) над Славянской литургиею, хотя не понимал ни слова из неё. Сначала он прочитывал по славянски только одно Евангелие*, но мало по малу изучил свободно всю литургию (это относится к позднейшему времени), хотя с сильным, конечно, Греческим акцентом; он особенно не мог совладать с гласною буквою ы. Прислуживал ему в алтаре и выходил в положенное время со свечею старший отца моего камердинер Андрей Антонович, а на клиросе певали трое: второй отцовский камердинер Николай Бешенцов, бывший истопник Дмитрий Ломов, я и брат мой, когда бывал в отпуску во Флоренции. Помню я одну неправильность маленького нашего иконостаса, писанного на холсте каким-то местным живописцем: икона Спасителя стояла по левой стороне от царских врат, а икона Богородицы с Св. Младенцем по правой стороне; но отец наш не приписывал особенного значения обрядам и церковной внешности и не считал вероятно важностию это отступление от принятого в православных храмах. Но так как вся Славянская грамотность падре Джиоваккино была в роде попугайской, то всем нам приходилось исповедоваться у него не иначе как по итальянски, и только в 1820 году услышали мы всю церковную службу на родном языке, как увидим в своём месте. Отец Джиовакимо, как и все Греческие священники, проживающие в Италии, сохранял одежду священного сана, бороду и камилавку (чёрную) с выгибами, как у всего Греческого и Молдованского духовенства; одежде их никто из туземцев не удивляется, и потому я не понимаю, зачем наши посольские священники, в числе которых бывают и иеромонахи, бреют (или брили во время моей молодости) бороды, стригутся под гребешок и ходят в светском платье
[* У Греков священник читает Евангелие не у престола, а у самых царских врат и обратившись лицем к народу]