Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

В декабре мы переехали в нанятой дом Гуиччиардини-Палличи, на площади Сан-Феличе, рядом с дворцом Питти, резиденциею Тосканского великого герцога. Вскоре по приезде нашем во Флоренцию были публичные празднества по случаю бракосочетания эрцгерцога Леопольда, сына царствовавшего великого герцога Фердинанда III, с Саксонскою принцессою. В этом самом нанятом нами доме Гуиччиардини квартировало за год перед тем семейство графа В.П. Кочубея, и в нем мы проводили все зимы до 1824 года, когда отец наш купил палаццо Николини на улице Деисерви, а на лето мы нанимали виллы в окрестностях Флоренции. Но не следует забегать вперёд

Одной Русской нашей прислуги было недостаточно, и потому, на первых же порах нашего новоселья, началось укомплектование её туземцами и туземками, под управлением «маэстро-ди-каза» (домашнего управляющего) г. Джиулиани, который мараковал порядочно по-Русски, так как жил несколько лет в России, сначала в Петербурге, а потом в Москве, где до 1810 года торговал иностранными винами на одной из Басманных улиц. В описываемое мною время Джиулиани, хотя уже почти семидесяти лет, сохраняя ещё редкий юмор, был крайне забавен и неистощим в рассказах о высших кругах обеих наших столиц, в среде которых он долго вращался. Между прочим он рассказывал, что знавал в своей молодости, в Риме, Русского путешественника, графа Скавронского (Павла Мартыновича), сделавшегося таким оперным фанатиком, что требовал от прислуги и от всех прочих лиц, имевших с ним дело (портных, сапожников, парикмахеров и пр.), чтоб они не иначе говорили с ним, как речитативами, на распев. От него же я слышал также следующий анекдот. Во время нахождения в Риме, в 1815 или 1816 году, княгини Елены Александровны Суворовой (рождённой Нарышкиной), знаменитый уже тогда Россини, вхожий в её дом, пожелал написать кантату в день княгининых именин или рождения, с помещением в кантату какого-нибудь Русского мотива, для чего он отнёсся к Джиулиани. Джиулиани вспомнил напев, «ах зачем было огород городить, ах на что было капустку садить», и мотив этот до того понравился славному маестро, что, поместив его в свою кантату, он повторил его в сочиняемой им тогда опере «Севильского Цирульника», в финале 2-го действия: «Di si felice evento etc. etc.». Кстати передам и третий рассказ этого старца-весельчака. В молодости своей он хаживал в Риме к старухе (герцогине) Фиано. Раз приходит он к ней вечером довольно уже поздно, когда она в соседней своей каплице вслух читала вечерние молитвы, в состав которых входят у Латинян так-называемые литании (корень этого слова Греческий, как и наше слово лития). Эти Римско-католические литании суть нечто в роде эктении, требующие ответного возгласа клира или народа, присутствующего в церкви «miserere nobis» (помилуй нас), если литания содержит молитву к Сыну Божию, или «ora pro nobis» (молись о нас), если литания относится к Пресвятой Деве, или к заступничеству святых угодников. Джиулиани, убедившись, что набожная дукесса была одна в своей каплице, не мог понять, откуда выходит неведомый голос, правильно отвечающий на возгласы, и спросил её о том, когда, по окончании вечерних молитв, она вышла к нему в гостиную. «Это», отвечала дукесса, «мой попугай; я его выучила оказывать мне эту услугу». Этим однакоже анекдот о попугае не кончался, и Джиулиани добавлял, что в один ясный день, когда попугай, выпущенный из клетки, грелся на солнце у открытого окна, откуда ни возьмись ястреб и, схватив учёного пернатого в когти, взвился с ним на небесные высоты; и тут пленник начал кричать на все лады и, между прочим, проговорил стих из литании к угодникам: «Sanctus Antonius, ora pro nobis» (Святой Антоний, моли Бога о нас). Испуганный этим человеческим голосом ястреб выпустил будто бы попугая из когтей. Кстати добавлю, что этого Джиулиани не следует смешивать с известным гитаристом Мауро-Джиулиани, с которым он не был даже в родстве