Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

В первом же году Флорентинского нашего жития поступила к меньшой моей сестре которой, не минуло ещё пяти лет, Английская гувернантка г-жа Робин, заменённая в начале 1820 года другою Англичанкою, но на этот раз католичкою, мисс Кларк, которая и докончила воспитание моей сестры

Чтó касается до меня, то я чувствовал, что в детской моей жизни совершался перелом, иного совершенно и более строгого направления, не говоря об усиленных учебных занятиях, с которыми трудно было мне свыкнуться. Старших сестёр занимали эта новая обстановка в жизни и новые знакомства; меньшая же сестра ещё не поступала в классную, и потому вся моральная тягость эмиграции обрушилась как бы на меня одного. Свежие ещё воспоминания иной, менее стеснённой жизни преследовали меня, и вот почему, вероятно, я не сделался Флорентинофилом, как женщины нашей семьи. У меня в первое время никаких товарищей и знакомых не было, кроме графа Родольфа Аппони, сына Австрийского посланника и ныне министра в Лондоне, но и этот мальчик был почти тремя годами моложе меня

С самого начала этой зимы, взят был для нас учителем рисования г. Николай Бенвенути, брат первого Флорентинского живописца и директора Академии Художеств, г. Пиетра Бенвенути. Это были первые мои уроки; но не подвигался я вперёд, хотя с раннего детства любил рисовать и особенно малевать акварелью. Неуспехи мои происходили от моей обыкновенной лени и небрежности во всяком труде, но отчасти, быть может, и от классико-схоластического метода г. Бенвенути, заставлявшего (как и все учителя рисования того времени) ученика коптеть по нескольку месяцов над отдельными носами, ртами, глазами и ушами, во всех возможных видах, контурами и с тению

Этой же зимою выписан был из Вены фортепианный учитель г. Плих для второй моей сестры Елисаветы Дмитриевны, уже хорошо игравшей на фортепиано ещё в Петербурге. С ним и я начал было гаммы и элементарные экзерциции, но они мне сильно наскучили; успеха и здесь не было, и вот вероятно почему г. Слоан и моя мать решились прекратить эти уроки года через два

Русский наш люд скоро свыкся с местными порядками и даже столом и нимало не скорбел об отсутствии кислой капусты и солёных огурцов; за то весьма по нутру пришлось этим дворовым-переселенцам всеобщее употребление красного столового (и весьма изрядного) вина вместо квасу. Не прошло года, как все они болтали уже по итальянски настолько, что могли быть всеми поняты; отставал заметно от прочих, но только в лингвистическом отношении, старик Андрей Кашинцев, старший камердинер моего отца. Они все начали получать приличный месячный оклад, чтó давало им возможность одеваться не хуже Итальянской прислуги

Первым учителем Итальянского языка и литературы был у старших моих сестёр некто Бенедетти, человек известный как трагический поэт, но карьера его преждевременно прекратилась самоубийством от неизвестной мне причины. Место его занял молодой аббат, превесёлого нрава и не фанатик, Вальяни, который, немного позднее, сделался и моим учителем Итальянского языка, а впоследствии, от 1837 до 1839 года, был тем же у моей жены

В первые два года Флорентинской нашей жизни, хаживал ко мне Русский учитель г. Иванов, бедствовавший с своим семейством во Флоренции; он поселился там до нашего ещё приезда. Сколько помнится мне, он вынужден был оставить Россию, преследуемый за двоежёнство. Немного позднее он переехал в Париж, где в течение многих лет получал ежегодный пансион от Николая Никитича Демидова и, по смерти его, от его сына Анатолия Николаевича. Этот г. Иванов был очень начитанный, образованный и даже приятный в обществе человек, но кроме как для моих уроков он не был принят у нас в доме, обстоятельство, которое я не иначе могу себе разъяснить как тем, что по строгим взглядам наших родителей, г. Иванову вредило его двоежёнство. Вторая его жена была Арсеньева и находилась в ближнем родстве с графами Толстыми. У них было два мальчика шести или семи лет, но г. Иванов никогда не приводил их к нам. Хотя самого Иванова я полюбил, но неохотно занимался и с ним, и потому немного преуспел, как ни старался он убедить меня, что Русская грамотность была мне необходима даже в военной службе, куда я метил с самого детства. Помню, что однажды, когда я начал было хвастаться моим умением кропать Английские и Итальянские вирши, он весьма дельно заметил мне, что, даже в случае успеха в этих упражнениях, иностранцы не иначе отзовутся обо мне, как «monsieur écrit pas mal pour un étranger»*. Хотя его слова глубоко врезались в детскую мою память, но не удалось г. Иванову возбудить во мне любовь к отечественной словесности. На следующий год он оставил Флоренцию
[* Как иностранец, господин этот не дурно пишет]