Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

Во время летнего нашего пребывания в Ливорно, тамошний губернатор, маркиз Гарцони-Вентури, повёз нас однажды показать нам подробно все три Ливорнские карантинные двора, называемые там лазаретами. Каждое из этих строений окружено высокими стенами с широкими рвами, наполненными водой и с одним висячим на цепях мостом при каждом лазарете, так что без разрешения начальства никого из посторонних туда не пускают. На дворе одного из этих карантинных лазаретов мы увидали за решёткою, бежавшего из Мексики с своим семейством, временного императора Итурбида, шутливо прозванного Итальянцами «il rè torbido», то-есть, мутный король; он доканчивал там срок карантинного наблюдения. Заграбив в Мексике, как говорили тогда, несколько миллионов, он приплыл было к мирному пристанищу Италии с намерением поселиться там, но не выдержал. Года два-три спустя, он возымел поползновение снова попытать, на подобие Мюрата, своё счастие там, где прежде властвовал; но времена уже были не те, и его постигла таже трагическая участь, как упомянутого Неаполитанского короля: его расстреляли. Родом он был, кажется, Креол, приземистого роста, плотного сложения, чрезмерно смугл, и ничего представительного в нем не было. На вид он казался от 40 до 50 лет

Была во Флоренции и С.П. Свечина с мужем. Помню, как приятно меня поразило, когда г. Свечин, высокий и видный ещё старик, взошед прямо в кабинет к моему отцу, громко приветствовал его порусски: «Здравствуйте, граф Дмитрий Петрович!» и старики обнялись, как делают одни только Русские. Приветствие старика Свечина глубоко расшевелило мне сердце, потому что в последние годы я только слыхал чужеземное приветствие: «bonjour, m-r le comte или «buongiorno, signor’ conte» [здравствуйте, господин граф (e.n.)], a наша Русская прислуга не иначе обращалась к моему отцу, как «ваше сиятельство». Отец мой очень дружески обошёлся с этим нашим земляком, возил его в нашу виллу Пальмиери (где в зимнее время оставалась бóльшая часть отцовской библиотеки), а при мне рассказывал однажды, как затруднительна была роль Свечина, Петербургского обер-полицмейстера, во время кровавого события ночью с 11 на 12 марта 1801 г. А чтó до косоглазой Русской ультрамонтантки, его супруги, то помню, что она была авторитетною особой в глазах тётки моей графини Марии Артемьевны. Тётка рассказывала нам один забавный о ней анекдот. Переселившись окончательно в Париж, она держала у себя Калмычка, которого однажды послала на рынок за устрицами. Мальчик этот, затвердивший часто слышанное им в легитимическом салоне своей барыни имя реставрированного короля Людовика XVIII, спутал окончательно слово «dix-huit» (восемнадцать) с названием устриц «des huîtres» и, к хохоту устричных торговок, пристал к ним с запросом: «donnez moi des Louis-dix-huit» [дайте мне Людовиков XVIII (e.n.)]

Осенью этого 1821 года брат мой выслал во Флоренцию из Петербурга Русского для меня учителя, г. Бунина, университетского студента. Я полюбил было его, насколько непривязчивая вообще моя натура допускала; но он пробыл у нас менее двух лет. Причиною отказа ему была, мнится, излишняя его склонность придерживаться выражению царя Давида, что вино веселит сердце человека; Флорентинский же красный (всегда) нектар весьма недурного свойства и неимоверно дешёв*
[* Фиаско, т.е. три обыкновенные бутылки, стоило в то время не более 75 сантимов]