Михаил Дмитриевич Бутурлин в Тоскане с 1817 по 1824 год

Давно уже вошло в привычку (чуть ли не с России), что мать моя и обе старшие сестры, ежедневно, по окончании утреннего чая, собирались у неё в кабинете и, там одна из моих сестёр читала вслух (по-французски) Евангелие того дня и толкование на него из назидательного сочинения патера Краузè (L’Évangile médité) [«Размышления над Евангелием» (e.n.)]. Так как я в то время был занят своими уроками вверху, то не мог участвовать в этом религиозном упражнении, но после нашего детского обеда (в час пополудни), я прочитывал с матерью по одной главе из Евангелия (также по-французски), при чем она поясняла мне всё, чтò было непонятным для меня, и заставляла меня размышлять о великих и страшных иногда истинах, возвещённых Божественным Словом

В Сентябре, лучшей поре Итальянского года, мы все, за исключением отца, предприняли с семейством леди Шарлотты Камбель-Бюри двухдневное путешествие в упразднённый со времени занятия Италии Французами монастырь Вилламброза, построенный в Апенинских горах и ущельях, покрытых почти шестимесячным снегом, среди дремучего бора из вековых сосен и елей. Мильтон в своём «Потерянном рае», упоминая про эту местность, зовёт её «царством зимы»*. Грандиозная по строениям эта обитель была разграблена и повреждена цивилизованными Галлами, и только позднее 1818 года возвратились в неё рассеянные иноки ордена Св. Иоанна Гуальберта, а вот почему, когда мы посетили обитель, доступ в неё женщинам не был ещё запрещён, как бывает во всех Римско-католических монастырях. Орден этот был с учёным направлением, и Валламброзианские иноки славились в XII и XIII веках составлением рукописных на пергаменте часословов (horae) и других служебных книг, иллюстрированных виньетками и заглавными буквами в орнаментах, с золотом и яркими красками. До изобретения книгопечатания книги эти дорого ценились, и ими дорожат по сю пору в библиотеках. От хищничества Галлов уцелел только в 1818 году минералогический и естественной истории музей; но то, чтó пощадили завоеватели, не ускользнуло от мародёрства туристов, беспрепятственно уносивших с собою, под предлогом сувениров, то одну, то другую допотопную или минералогическую редкость. Соучастниками и мы сделались в этих похищениях, и мать моя привезла нашему отцу кусок горного хрусталя, из которого вышла печать с вырезанным фамильным нашим гербом с одного конца, а на противоположном конце с шифром нашего отца С.D.В.; на грани с боку обозначен день нашего посещения Вилламброзы, 7-го сентября 1818 года. Печать эта находится ныне у меня и нередко возбуждает любопытство осматривающих её, по причине загадочной для них боковой надписи, а мне наскучило быть её истолкователем
[* Если Английский Гомер дал столь суровое прозвище Вилламброзианской обители, как бы он прозвал нашу Соловецкую?]

Далее, за Вилламброзою, на гребнях тех же Апенинов, гнездились две другие обители, ещё более строгого отшельнического устава. Звать их Камальдоли и Аверния, а последняя почти тоже, чтó у нас скит, и дорога к ней крайне затруднительна. Рассказывают, что с макушки горы Авернии видны будто бы оба моря, Адриатическое и Средиземное. До этих двух обителей мы никогда не добрались

Осенний сбор винограда заменяет в Италии Русскую шумную сенокосную пору, и он вознаградил меня, хотя далеко не сполна, за двухлетнее лишение Белкинского собирания грибов и лесных ягод. Говорю только о себе, потому что не было приметно, чтобы сестры мои сожалели о нашем переселении в Италию. И так все мы примкнули к «контадинам» (крестьянам-батракам), поселённым при нашей вилле Гонди*, с ножницами в одной руке и с корзинкою висевшею на другой, и по мере пополнения корзинок виноградными гроздами, все они высыпались в огромные короба, а последние сваливались в чаны, в винодельный подвал, находящийся при всякой вилле. Жатва (одной пшеницы, так как ржи там не сеят) не сопровождается никакими весёлыми проявлениями, подобными виноградному сбору; а тут раздаются песни работающих обоего пола. Но замечательно, что Итальянские простонародные напевы ничего не имеют похожего на мелодию, и, судя по ним, Итальянцы не заслуживали бы присуждённого им названия музыкальной нации
[* Зову Итальянских крестьян батраками, потому что собственников из них мало. Местное дворянство и землевладельцы отдают обыкновенно свои имения в аренду особенному более зажиточному классу из поселян, называемому «фаттòрами» (тоже чтò фермеры), но не иначе, как под денежный залог, остающийся у землевладельцев. Эти же фаттòры содержат на известных условиях семейства рабочих крестьян (контадини), остающиеся тем не менее на своих местах, в течение нескольких поколений. По малоземельности в Тоскане, виноградные лозы посажены частыми рядами в поле, где сеят пшеницу, и всё это вместе зовётся «подере»]