При Юлие II всё процветало, всё кипело, всё работало; нигде не было застоя, ни в архитектуре, ни в живописи, ни в скульптуре. Никому другому не удалось бы соединить таких соперников, как М.-Анджело и Рафаэль, под кровом Ватикана и направить удачнее их гениальные способности. Благодаря влиянию папы, гармония между ними не была нарушена; каждый работал в своей сфере, не мешая другому и достигая совершенства. Короче сказать, Юлий II был создан для них, а они для него. Он окружал себя художниками не из одного тщеславия, не для того, чтобы они ему льстили, даже не из государственных видов, а потому, что имел поэтическое воображение и развитой вкус. Почти все высокие покровители изящного в XVII и XVIII стол. заставляют творчество служить себе и своим капризам. Напротив Юлий II сам служил искусству и был готов принести ему все возможные жертвы. Перед ним Браманте, М.-Анджело и Рафаэль не падали в прах, как придворные литераторы перед Августом, а жили независимыми людьми. Он часто приходил к ним в мастерскую беседовать запросто, по дружески, и даже в оффициальных аудиенциях оказывал им особенное уважение, хотя звание первосвященника давало ему право обращаться со всеми с высоты величия. Если и были в нём некоторые недостатки (а в ком их не было?), то они выкупались редкими достоинствами! Художники, например, жаловались на нетерпеливость папы. Увлечённый какими нибудь проэктами, он требовал, чтобы они исполнялись тотчас же и недавал, что называется, ни отдыху, ни сроку. Но старому человеку, стоящему у дверей гроба, очень простительно торопиться. Кроме того Юлий горячо спорил и в пылу негодования доходил до дерзостей. Отсюда, разумеется, происходили неприятные вспышки и сцены. Но проходил гнев, и папа, при всей своей непогрешительности, сознавался в своих ошибках и спешил загладить неприятности любезностью. Вот почему художники были преданы ему всею душою, хотя и побаивались его немножко. Рафаэль оставил нам несколько чудных портретов незабвенного первосвященника!*
[* Лучший из них находится в трибуне галереи Uffizi, во Флоренции]
Какие у него умные, тонкие черты! Какие проницательные глаза! Не только лицо, но вся осанка Юлия носит на себе неподдельное, хотя и несколькое суровое, достоинство. Смотря на него, нам хотелось бы проникнуть в эту твёрдую душу, разгадать её сокровенные мысли, объяснить многое, чего не досказала история. Юлий несомненно был великий политик, храбрый воин, просвещённый папа, честолюбивый и глубокий патриот! Но он был слишком недолго на престоле, чтобы выполнить свои планы относительно отечества и церкви. Мы знаем например, что он ненавидел Александра VI, сочуствовал реформе, чтил Савонаролу, думал о соединении Италии, но обстоятельства мешали ему высказаться резче и сделать больше. Он: оставил по себе бессмертную память только во дворцах и храмах Рима, потому что двигал кистью Рафаэля и резцом М.-Анджело. С этой стороны особенно мы должны об нём подробнее поговорить
Нам известно, что Юлий познакомился с М.-Анджело, ещё бывши кардиналом, и заказал ему работу. Вступив на папский престол, он пригласил в Рим архитектора С. Галло из Флоренции. Сангалло только что видел проект картона из Пизанской войны и был свидетелем поставления Давида. Зная любовь папы к искусству, он указал ему на автора этих произведений, Юлий поспешил призвать М.-Анджело, ещё не обдумавши хорошенько какую именно работу возложит на него, М.-Анджело явился и, после некоторого ожидания, условился сделать Юлию надгробный памятник в церкве Св. Петра. Проект этого памятника был тотчас же начертан*. Юлий пришёл в восторг. Исполнение этой работы, вероятно, заняло бы целую жизнь художника! Одних статуй предполагалось сделать более пятидесяти, кроме того имелись в виду бронзовые работы и бесчисленные украшения. Микель-Анджело думал разделить памятник на три этажа и возвести его на высоту тридцати футов. Об издержках Юлий не заботился и, когда художник заметил ему, что они будут простираться до 1100000 скуди, отвечал: дадим двести тысяч, если будет нужно! М.-Анджело отправился в Каррару за мрамором. Груды камня были свезены в Рим к удивлению народа. Но они оказались недостаточными. Нужно было ехать в другой раз. Воображение художника разгоралось при виде гор. Он хотел, говорят, превратить одну огромную скалу, которая была видна с моря, в колоссальный маяк для указания пути мореходцам
[* Он хранится в Uffizi и оттушёван собственною рукою автора; здесь недостаёт только вершины памятника]