<…>
Место Павла IV заступил Пий IV. Он был добрый человек и благоволил к М.-Анджело, т.е. не желал его трогать. Не надеясь дожить до окончания храма, восьмидесяти летний мастер сделал для купола модель в большом виде и продолжал надзирать за постройками. Но работы шли очень вяло. Ещё при Павле IV, кардиналы сами виноватые кругом, обвиняли М.-Анджело в медленности и возлагали всю ответственность за упущения на его старость и несговорчивость. Напрасно выбрал он на случай своего отсутствия помощников. Они были устраняемы под разными предлогами. При Пие IV, коммиссия для сооружения храма назначила строителем Нанно-Биджио, архитектора, более замечательного искусством интриги, чем талантами, нужными для великого предприятия. М.-Анджело протестовал и выбрал своим наместником Даниэля да Волтерра. Дело дошло, наконец, до сведения папы. Он велел коммиссии не отступать ни в чём от планов великого художника. Таким образом старик, натерпевшись всевозможных интриг, мог дожить последние годы спокойно. Нельзя не поблагодарить за это Пия IV
С своей стороны герцог оказывал М.-Анджело всевозможный почёт и даже во время своего приезда в Рим дружески посетил его. Старик несколько смягчился и за год до смерти позволил себя выбрать почётным директором академии художеств во Флоренции. Но все сделанные ему приглашения возвратиться на родину, остались безуспешными. Он был готов на всевозможные уступки герцогу, кроме одной этой, именно обращался с ним из приличия как с коронованною особою, благодарил его, даже, говорит Вазари*, обещал приехать, но не приехал. Трудно приписывать такую непреклонность воли одному старческому упрямству. М.-Анджело слишком был грешен против Козьмы, чтобы сделаться его верноподанным и не хотел поступать против своего прошедшего. Убедившись к концу жизни что старого не воротишь, он между тем доказывал собственным примером, что старого разом не истребишь. Да и странно было бы ему, стоя одною ногою в могиле, подражать молодому поколению художников. Какими глазами посмотрел бы он на себя и на других во Флоренции. Притворяться другом нового порядка он не мог, потому что был воспитан в иных понятиях и замешан во враждебных правительству попытках. Он знал что образ его мыслей, не смотря на всегдашнюю осторожность и сдержанность, был хорошо известен герцогу, по милости шпионов, которые приезжали из Флоренции в Рим толпами, когда там жили изгнанники, и доносили двору обо всём, что видели и слышали. Сколько раз ирония М.-Анджело прорывалась на счёт Козьмы, это видно из записок Бенвенуто Челлини и других современных памятников. Однажды как-то он написал стихотворение, которое, вероятно, ходило по рукам и по милости добрых людей дошло, куда следует. В нём высказаны следующие мысли: «Иной кажется великим и дорогим толпе, народ смотрит на него с восторгом, но один человек, негодуя, стоит в стороне и видит ничтожество в том, кем восхищаются другие, а между тем он должен потакать пустому, неразумному, бессмысленному свету, должен притворяться весёлым и, улыбаясь, утирать в тихомолку скрытые слёзы»
«Счастье моё в том, что они скрыты, как и тайные стремления моего сердца. Свет слеп и верит одним изменникам. Пренебрегая его ненавистью и почестями, я иду вперёд одиноко и тихо обычным путём»
[* Нужно заметить, что он {Вазари} невсегда говорит правду, и потому его показания надо принимать с осторожностью. Не только привязанность к герцогу, но и другие личные чувства часто водят пером почтенного биографа: при помощи позднейших исследований, он уличён в умышленном искажении многих фактов]