Но особенно любопытны в ризнице две статуи герцогов Немурского и Урбинского. Они признаются величайшими памятниками новой скульптуры. Гримм определяет их достоинство очень верно, и потому мы приведём здесь его слова:
«Мне кажется», говорит он, «что между, так называемыми, портретными статуями нового времени, статуи Медичи должны занять первое место, если не по простоте, то по достоинству изображения. Конечно поставить рядом с ними греческую статую Софокла в латеранском музее значит затмить их великолепие и показать, что им недостаёт естественной грации. Но из сравнения разнородных и разновременных произведений, едва-ли можно выводить слишком строгие и решительные заключения. Фигура императора Гогеншауфена никак не выдержит критики, если её рассматривать вместе с фигурою Александра Великого. Медичи не были ни сыновьями богов, ни героями. Микель-Анджело возвёл их на царственную, но не мог возвести на сверхъестественную высоту. Доказательством того, как мало знал мир этих людей, служит смешение их имён на статуях. До последнего времени одного герцога по ошибке принимали за другого. Надменного, воинственного Лаврентия Вазари называл задумчивым, a меланхолика Юлиана отважным, гордым Лаврентием»
Смотря внимательно на эти изваяния, мы находим в них контраст между углублённым в себя размышлением и решимостью к делу. Обе статуи спокойны. Но Лаврентий сидит, как полководец, обозревающий с высоты холма своих сражающихся солдат, между тем как Юлиан, глухой ко всему, что вокруг него происходит, погрузился в бесконечные мысли. И то и другое изображение исторически верно. Идеализируя своих героев, Микель-Анджело не исказил и не прибавил ни одной черты, а только взял для искусства лучшие, вечные, достойные памяти стороны их характера. Лаврентий; как видно из его жизни, действительно, был храбр, полон огня и надежды соединить Италию под своим скипетром. Юлиан замечателен презрением к благам земли, жаждою покоя и каким-то грустным, поэтическим отчаянием. Поставленный высоко, окружённый роскошью, всеми любимый, благородный, он однакоже не захотел жить и с молоду искал смерти. Сонет, написанный им в защиту самоубийства, служит доказательством меланхолического настроения его духа. Микель-Анджело мастерски схватил это настроение. Юлиан является у него погружённым в загадочное страдание, из которого нет выхода кроме смерти. Он сидит так, как будто окаменелый. Лицо этой статуи, к сожалению, не совсем окончено, между тем как Лаврентий отделан до последней черты. Каждому особенно бросаются в глаза его мужественные руки. Здесь кстати заметить, что произведения М.-Анджело всегда можно узнать по рукам: ни одному скульптору не удалось с ним сравнится отделкою этой части человеческого тела. Например, в Pieta руки Христа до того нежны и выразительны, что смотря на них, невольно скажешь: такие руки могли быть созданными только золотыми руками Микель-Анджело
С незаконными детьми обоих герцогов, по вступлении на папский престол Климента VII, связана была судьба Флоренции. Один из них, Ипполит, сын Юлиана и какой-то Урбинской аристократки, должен был жениться на единственной законной дочери Лаврентия; другой Александр предназначался к духовному званию. Папа отдал их на попечение кардинала Кортоны и в 1524 году отправил его легатом, или лучше сказать, наместником своим в Тоскану. Флоренция, обрадованная избранием Медичи в первосвященники, приняли новое правительство охотно, не смотря на то, что в главе его стоял иностранный прелат. К несчастью для папы, выбор его оказался дурным. Кардинал Кортона скоро вывел флорентинцев из терпения своею грубостью и суровостью. Самые надежды их на папу не осуществились. Пышные времена Леона X миновали. Климент VII не очень заботился об украшении родного города на счёт папской казны, а напротив требовал с него тяжких жертв для себя и своей фамилии. Подати были увеличены на содержание вспомогательных войск, народ терпел страшные притеснения, внешняя политика правительства запуталась вместе с политикою папы. Короче сказать, новый порядок вещей вызвал всеобщее неудовольствие. Жители Флоренции пытались сделать ещё раз попытку против правительства Медичи. Эта попытка интересна для нас по двум причинам, во первых потому, что в ней принимал участие М.-Анджело, во вторых потому, что. она была последним протестом свободы и окончилась падением республики