К осени опасность ещё более увеличилась. Во второй половине сентября принц Оранский занял Перуджию. Малатеста уверял граждан, что Ареццо и Кортона в состоянии держаться, и потребовал туда М.-Анджело для осмотра укреплений. В несколько дней и эта надежда была потеряна. Неприятель шёл неудержимо к столице. Напрасно испуганные граждане вступили в переговоры с Папою: он не хотел ничего слушать и только прислал приказание друзьям Медичи явиться к себе в Рим. Панический страх распространился во Флоренции. Смотря на загадочные действия главнокомандующего, многие были убеждены, что он подкуплен Папою. Особенно беспокоила эта мысль М.-Анжело. Удивляясь, как небрежно и странно были расставлены пушки на С. Миниато, он сообщил свои сомнения Марио Орсини, другому генералу республики. «Да разве тебе не известно, что все Бальони изменники?», отвечал Орсини. Испуганный таким ответом, М.-Анджело передал свои замечания правительству. Его встретили насмешками и упрёками. Тогда, чувствуя себя оскорблённым и не зная, что делать, он решился оставить город, зашил 3,000 дукатов в платье, взял с собою слугу и в сопровождении одного из друзей (Корсини) пробрался через ворота Прато. Часовые, зная его лично, дали ему дорогу
Разбирая этот поступок, Гримм освобождает М.-Анджело почти от всякой ответственности. Здесь едва-ли можно согласиться с немецким биографом: он видимо пристрастен к герою. Положим, что М.-Анджело был убеждён в измене главнокомандующего, допустим, что он действовал не из трусости, а в видах необходимой обороны, для спасения себя от верной гибели, —во всяком случае события не оправдали его излишней поспешности. Будь он простой гражданин, можно было бы не удивляться, что он увлёкся общим примером и последовал за другими беглецами. Но ему была поручена защита города. Покидая свой пост, он навлекал на себя страшную ответственность в глазах своих товарищей и всех патриотов, выказывал явно молодушие и эгоистическую заботливость о себе. Современники, нужно признаться, имели много поводов негодовать на него. Одно только можно сказать в защиту М.-Анджело: в последствии он искупил своё бегство. В этом мы убедимся, рассматривая дальнейшее его поведение в критические минуты отечественной войны
Теперь перейдём к прерванному рассказу. Беглецы направили путь на север в Венецию. В Феррарской области они встретили Содерини и Каппони, посланных из Флоренции к императору. Микель-Анджело почему-то не захотел их видеть, но Корсиии объяснил им положение дел. Это ускорило смерть несчастного Каппони. Старик, разбитый жизнию, не мог вынести известия о погибели отечества. В Ферраре герцог принял М.-Анджело очень любезно и предлагал ему деньги. За Феррарой Корсини покинул своего спутника и решился возвратиться домой, М.-Анджело прибыл в Венецию один и поселился на острове Giudecса, к западу от большого канала. Скоро вслед за ним получен был из Флоренции декрет, по которому его объявляли изменником, если он не воротится к 6 октября. Срок этот, разумеется, прошёл раньше, чем самый декрет сделался известным М.-Анджело. Он был в раздумье, что предпринять и куда деться. В Венеции он чувствовал себя не на месте, ехать во Францию колебался, не смотря на постоянные приглашения короля. Вообще ссылка должна была казаться ему невыносимою. Живя в одиночестве и отчуждении, он неохотно работал, a больше всего думал о Флоренции. К счастию друзья и сограждане о нём не забыли. Само правительство дало ему понять косвенно чрез посланника в Ферраре, что он может возвратиться на известных условиях. Посланник Галеотто Джуньи, большой патриот и бескорыстный человек, подействовал на художника своими убеждениями до такой степени, что побудил его к уступкам. Микель-Анджело объявил, что он готов приехать, если ему будет обещано прощение и безопасность. 20 октября Синьория дала ответ, что он может приехать и занять снова своё место. Единственное наказание, которое должно было пасть на него, состояло в исключении на три года из большого совета. Около 20 ноября М.-Анджело был уже дома. В его отсутствие граждане значительно ободрились; принц Оранский упустил благоприятную минуту взять город и медленно приготовлялся к походу. Взаимное доверие флорентинцев воскресло и достигло полного единодушия. Они решились пожертвовать жизнию и собственностию, лишь бы спасти свободу. Надменные предложения Климента о сдаче были отвергнуты. Словом борьба приняла самый напряжённый и геройский характер. Все понимали её трудность; многие даже были уверены, что она кончится поражением, но об уступках никто не думал. Патриотическое одушевление жителей простиралось так далеко, что они были готовы скорее сжечь город и похоронить себя в его развалинах, чем покориться. Предместия были опустошены окончательно, укрепления поставлены на военную ногу; граждане вооружены поголовно. К сажалению, правительство, принимая все меры к защите города против внешних и внутренних врагов, не подумало сменить главнокомандующего. Малатеста остался на своём месте. 29 октября рано началась бомбардировка. Два дня к ряду обстреливал принц Оранский С. Миниата и город; на третий у него разорвало две пушки. Ему не удалось даже прекратить огонь, направленный на лагерь с колокольни, где засел один дерзкий канонир, Микель-Анджело обвесил её мешками, не трогая стен и качаясь по воздуху, они задерживали ядра. Кроме того перед башнею было построено земляное укрепление. Таким образом М.-Анджело спас от разрушения древнюю церковь, которую он особенно любил и называл своею невестою. До сих пор эта невеста стоит во всей красоте своей