Но случались минуты, когда канонада на С.-Миниато умолкала, и Флорентинцы могли отдохнуть. Тогда М.-Анджело снова возвращался к обычным своим занятиям и находил в них отраду. Художнику трудно променять искусство на военное ремесло: будучи солдатом, он всё таки остаётся больше всего художником. Отсюда происходят иногда странные для посторонних глаз противоречия. Например, многие удивляются, что М.-Анджело, защищая Флоренцию, тайно оканчивал свои работы над гробницами Медичи. Гримм даже старается оправдать его тем, что он будто бы не верил в счастливый для отечества исход борьбы. Но если так, зачем же он взялся за дело? Разве против желания? Это опровергается фактами. Никто не принуждал его оставаться в городе во время штурма. Кажется, нет нужды прибегать к подобным предположениям. М.-Анджело вероятно, рассуждал проще: ему хотелось выполнить старый заказ и только. Он работал украдкою, потому, что его могли считать изменником за верность данному слову
К этому же времени относится другое его произведение — Леда, написанная al tempero. Подлинник её прежде был во владении Французских королей, a теперь находится, как говорит Гримм, в Англии, и едва уцелел от огня. Сюда же завезён оригинальный картон, с которого художник выполнил колоссальный образ красавицы. Выполнение это замечательно столько же в историческом, сколько в художественном отношении. Между тем как другие мастера воспользовались сюжетом Леды только для того, чтобы изобразить хорошенькую женщину в самой соблазнительной позе, М.-Анджело сделал больше. У него носилась, должно быть, перед глазами легенда древних греков, и он сумел вполне передать нам её глубокий смысл. Колоссальная Леда М.-Анджело смотрит грустно и задумчиво; она предчувствует, что её дети, рождённые в эту минуту, принесут беду Трое и Греции. Юпитер является: здесь не так грациозно и соблазнительно, как у Корреджио, а скорее напоминает белоснежное облако, падающее на высокую гору. Многие, смотря на эту картину и вспоминая при каких обстоятельствах она была написана, пожалуй, упрекнут М.-Анджело за то, что он отвлёкся духом от событий своего времени и погрузился в созерцание далёкого прошедшего. Какой бесстрастный человек, скажут они! Можно ли думать, об искусстве, когда отечество стоит на краю гибели? Но почему же нельзя, спросим мы в свою очередь? Желание забыться среди окружающих тревог, свойственно не только художнику, но и всякому смертному. М.-Анджело не был полководцем по призванию. Как гражданин, он жертвовал для Флоренции своею жизнию и будущностию. Чего же больше, мы имеем право от него требовать? Неужели он был обязан заглушить, стереть, уничтожить свою природу и свой дар творчества? Нетерпимость, доходящая до таких притязаний, больше чем смешна. Она служит доказательством узкого и беспощадного фанатизма. Отличительное свойство фанатиков в религии и политике состоит в том, что они хотят сделать всех людей уродливыми и односторонними. У них одна мера и один вес для добродетели и порока; они не разбирают частных случаев, не делают исключений или уступок ни в чью пользу и каждому предписывают полное самоотречение в пользу одной любимой идеи. Но энтузиазм — увлечение добровольное: он имеет разные степени и оттенки. Бывают жертвы сверхъестественные и ненужные. Человек с его внутренними стремлениями не должен исчезать в гражданине. Что М.-Анджело, будучи гражданином, остался человеком и сохранил свою личность, — здесь мы не видим никакого преступления. Другое дело, если бы он изменил патриотическому делу ради искусства, или пренебрёг, гражданскими обязанностями, сидя в мастерской. Тогда ему трудно было бы стереть с себя упрёк в эгоизме. К чести и славе своей, он был не похож на придворных художников, и мы не видим никакого основания казнить его за то, что он искал отдыха и самозабвения на минуту после тяжких работ на С.-Миниато