Последняя статуя изображает ночь в виде колоссальной женщины. Она замечательна не красотою, а силою и резкостью мусколов. Особенно поразительны её ноги и складки на теле! Она лежит опираясь на скалу в глубоком сне и обращена к нам профилем. В ней есть что-то чудовищное. Греку она показалось-бы отвратительною скифской женщиной: так мало в ней мягкости и грации. Даже мы находим её страшною и свирепою. Вообще Аврора внушает нам более симпатии, чем ночь. Напротив, современники М.-Анджело, по видимому, были другого мнения. Когда эта последняя статуя была выставлена, на неё положили стихи, в которых значилось, что она выточена ангелом из мрамора. «Она спит», говорил поэт художнику, «но в ней есть жизнь: пробуди её, и она заговорит». Микель-Анджело отвечал следующее:
Grato m’él sonno е piu l’esser di sasso
Meutre quel danno e la vergogna dura;
Non veder, non sentir me gran ventura
Però non mi destar, deh! parla basso
Я радуюсь, что создана из камня,
И спать могу, не слыша и не видя
Позора тяжкого. Прошу тебя,
Не пробуждай меня и говори потише
В этих строфах виден ясно образ мыслей неcчастного художника. Странно, как ему дозволили высказаться так свободно! Вероятно, тогда щадили неисправимых людей, если они считались бессильными в обществе. Микель-Анджело, отказавшись от сопротивления новому порядку, удержал за собою право думать по своему о современных событиях. Отнять у него это последнее право было бы и слишком жестоко, и трудно. Если бы ему например, запретили писать стихи, он протестовал бы резцом и кистью. К счастью, протест художника не находили ещё в то время столько опасным, как протест политика и гражданина. Художников выучились смирять другим образом и гораздо позже, когда искусство правления усовершенствовалось. А в старину сильные люди не считали себя в праве ходить походом на стихи, даже пропускали свободное слово мимо ушей, в надежде, что оно никого не соблазнит на серьёзное дело. Представителем папы во Флоренции был в то время Баччио Валори, человек старого закала, хотя и друг Медичи. Он смотрел на Микель-Анджело благодушно. Окружившие его Флорентинские аристократы также были снисходительнее, чем придворные нового времени. Между ними некоторые принимали большое участие в судьбе великого художника. Вот что например, писал об нём в Рим к Валори некто Антонио Мини: «Микель-Анджело показался мне измученным. Он болен головою и сердцем; он может умереть от усиленных трудов, если папа об нём не позаботится
Похлопочите, чтобы от его святейшества вышло ему запрещение работать зимою в ризнице, где убивает его сквозной ветер… Кроме того он сильно беспокоится о том, что у него нет времени разделаться с герцогом Урбинским по старому заказу и окончить гробницу Юлия II»
Папа, наконец, обратил внимание на положение своего работника и дал Валори поручение его успокоить. К счастию в то время (1531 г.) Себастьяно дель-Пиамбо, друг Микель-Анджело, вошёл в милость у Климента и получил выгодную должность при Римском дворе*. К нему, как к посреднику, обратился агент герцога для переговоров о памятнике. Герцогу больше всего хотелось бы привести в исполнение старый контракт, заключённый тотчас по смерти Юлия II, но он отказывался приплатить и потому соглашался, чтобы М.-Анджело составил новый проект и работал над ним, не требуя придаточных сумм. Микель-Анджело отвечал на эти предложения следующее Себастьяну: «о памятнике я много думал. Мне предстоит два способа освободиться от моего обязательства: или самому окончить работу, или выдать деньги. Из этих способов я могу выбрать только тот, на который согласится папа. Он едва ли позволит мне оставить ризницу, и потому нужно убедить агента взять деньги и сделать заказ другому мастеру. В таком случае я готов доставить рисунки и модели, да кроме того выдать 2000 дукатов. Мастеров здесь можно найти и таких, которые работают лучше меня!!!» Климент решился сделать так, как ожидал М.-Анджело. Скоро вышло папское бреве, которым ему было запрещено принимать всякую работу до окончания ризницы, под страхом отлучения от церкви. Он успел только выхлопотать себе право приехать в Рим, чтобы заключить сделку с Урбинским герцогом
[* Прозвище Себастьяно заимствовано от этой должности (piombature). По обычаю, она раздавалась художникам и состояла в том, чтобы прикладывать печати к папским буллам]