Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

<…> Составляя совершенную противуположность один другому, Леопарди и Джусти пополняют один другого и сходятся на одном отрицании беспощадном и страстном всего, что давала им или что могла дать окружавшая среда их и на безграничной любви к Италии, а через преломляющую призму своей национальности — на любви ко всему человеческому. В язвительной насмешке одного и в безвыходном, мрачно поэтическом отчаянии другого слышится постоянно эта горячая, страстная нота. Так возмущаются уродливою бессмысленностью настоящего только люди, у которых живо сознание иного, безмерно высшего существования. Сомнение, жизненность, непозволявшая примириться на отвлечении, постоянно выбивали и того и другого из торной колеи чуждой нам идеализации, романтизма и вызывали их на твёрдую почву живой действительности

Леопарди, более сосредоточенный в самом себе и менее Джусти отражавший окружавшую его среду во всех её минутных отклонениях, тем самым уже доступнее сочувствию всех. Джусти популярнее и интереснее, именно как умное, колкое и всегда художественное изображение итальянской жизни, по сочувствию своему каждой народной отличительной черте своих соотечественников, потому наконец, что мало найдётся итальянцев во всех классах тамошнего народонаселения, которые бы не слышали его стихов, и которые, услышав их хотя бы один раз, не удержали бы их в памяти

Я не считаю всенародную подачу голосов верным средством определить достоинство художественного произведения и сравнительно с Леопарди большая популярность Джусти не служит в моих глазах ручательством за его превосходство над ним. Есть формы, в которых истинно прекрасное недоступно тому, кому недосуг остановиться перед ним. Застольная песня с метками, чисто народными выражениями всем по плечу… И независимо от формы, — насмешка меньше пугает, чем безвыходное отчаяние, в котором слышится проклятие, соединённое со стонами тоскующей души. В насмешке есть примирение, а в отчаянии его нет. Скептицизм Леопарди пугал даже Мадзини, а нет разнощика в целой Тоскане, который бы не смеялся от души над песенками Джусти не чувствуя, как она заставляла отвалиться от его души какой-нибудь до того закоснелый нарост, что его можно было принять за естественный и нужный организму отросток

Говоря о популярности Джусти, как о чём-то дающем ему право на всеобщее внимание, я имел в виду не только то, что его все читали или, за безграмотностью, слыхали. Это в Италии очень обыкновенно при большой дешевизне изданий и значительном распространении грамотности. Важнее то, что Джусти будет точно также читаться и будущим поколением и даже той частию Италии, которая принимает только пассивное участие в умственной жизни нации. За это ручается тонкое, — не скажу, — понимание, а скорее чувство его всех основных начал народной жизни; — тот такт, которым он умел от чисто внешнего видимого отклонения забраться до тех общих народных черт, которыми обусловливалась возможность этого частного случая… Нелепость и подлость, замечаемая им в общественной жизни, объясняется у него политическими обстоятельствами и обратно…

<…> Итальянские биографы его вскользь и мельком упоминают о том, что он родился в Монзумано*, глухой деревушке близ Пешии**, известной своими минеральными водами и живописным гротом. Я упоминаю об этом потому, что этим обстоятельством прямо обусловливалась одна из сторон его деятельности, и для нас, конечно, одна из самых интересных её сторон
[* в настоящее время: Монсуммано-Терме (e.n.)]
[** Pescia, близ Пистойи (e.n.)]