Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Передовые из сотоварищей Джусти по национальному собранию* смотрели на национальность свою, как на средство поднять массы против ненавистного им австрийского правительства. Джусти ненавидел австрийское иго, на сколько оно препятствовало развитию живых начал итальянской народности, т.е. безмерно, но вследствие этого у него оставалась возможность самые средства, которыми думали избавить Италию от иноземных притеснителей, разбирать с насмешливою враждебностью контадина над всем недействительным и отвлечённым
[* Джусти был дважды избран в Национальное собрание (Assemblea leggislativa) — в июне 1848 г. и в январе 1849 г. (e.n.) {а в феврале, избранный и в третий раз, отказался от места}]

Так как обе стороны итальянского быта в возможно полном своём по тому времени развитии, были тесно сплавлены в нём в одно целое и составляли его личность, как поэта, то нельзя найдти одного или нескольких стихотворений его, которыми бы можно было указать на степень развития в нём той или другой из них. Но также трудно найдти между ними и такое, в котором бы эта полнота и национальность его не отпечатлелись бы весьма ярко и во всей нераздельной целости своей

Впрочем об этом ещё много придётся говорить. А здесь остановимся только на самом его языке. В этом всего резче высказывается тесное, не скажу знакомство, а скорее самое близкое родство его с живыми и оригинальными до нельзя тосканскими контадинами — земледельцами, на которых горожане тогда только и могут смотреть без смеху, когда дело коснётся денежных расчётов с ними. А между тем тосканский мужик едва ли смешнее всякого другого мужика. Смешнее всего противоположность этих наивно-лукавых, выразительных физиономий с безличными и сглаженными до стереотипности мещанского быта лицами горожан. Впрочем в Тоскане, благодаря щедрости и благодатности здешней природы, и в городах мало встречается «лиц» вовсе «безличных», но ещё меньше правда таких, которые бы не носили на себе отпечатка той изношенной добродетели, которая как казённая пуговица, сравнивает всех благонамеренных горожан до безразличного уровня…

Оригинальность физиономии контадина составляет не столько самое лице, сколько наивность чувства, соединённая с лукавством, а главное — его язык живописный до нельзя, обработанный по своему не в ущерб самобытности… Тому, кто сам не видал и не слыхал их, или, по крайней мере, не видал классического «Стенчерело» на сцене тосканских грошевых театров, тому, говорю я, невозможно передать в чём именно дело

Этим-то живописным языком Джусти выставляет на вид своим соотечественникам не только необходимость, но и возможность слития в одно раздвоенного народа. Выставляет её он, никогда не называя по имени, может быть и бессознательно, — во всяком случае отрицательно. Он даёт почувствовать всю пустоту этой раздвоенной жизни в бесконечном числе весьма различных её проявлений, от мелочных и до считаемых важными. Личностью своею он заставляет каждого почувствовать, что разделение это ложно, недействительно. И странно: гордые горожане, которых всего больше раздражает именно сознание своей совершенной тождественности с презираемым сельским классом, — сознание того, что различие между ними чисто случайное, нелепое, недействительное, — только в одном Джусти и могут примириться с этим оскорбительным для их притязательности сознанием…

Джусти особенно любил этот живописный язык контадинов и изучал его до мельчайших подробностей. Это пристрастие чуть было не побудило его отдаться исключительно филологии. Но так как человек неизбежно вносит во всякое серьёзное занятие ту часть своей особности, которая ему дорога по преимуществу, то Джусти свои научные занятия подчинял невольно одному личному стремленью, никогда впрочем, неразвившемуся в нём так аналитически полно, чтобы сделать плодотворною его науку. Он живо чувствовал потребность живого тосканского языка, которому между прочим ничто не мешало стать живым итальянским. И он создал его, но только не филологическими своими трудами, а своими песнями