Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

<…>

Что касается до предположения «переменить образ жизни» не в стихах, а в действительности, Джусти столько раз переменял его, что в сущности всё выходит одно и тоже. Его разрыв со всеми окружавшими средами долго казался ему самому делом каприза, ребяческою невыдержанностью

Некоторые из первых его произведений (Безделушка — il Gingillino, — Коронация [L’Incoronazione (e.n.)] — Покров [La Vestizione (e.n.)] — Dies irae и проч.) ходили в рукописи по всей Тоскане. Имя автора не скоро стало известно публике. Никто не сомневался уже в его громадном сатирическом таланте, все сочувствовали его честным и действительно передовым взглядам. А сам Джусти всё ещё не считал свою поэтическую деятельность за «дело»

Постоянно добиваясь каких-то серьёзных занятий, — ожидая чего-то, считая своё настоящее каким-то переходным положением, он мало заботился о том, чтобы существенно осмыслить свой образ жизни… Во Флоренции он продолжал туже беззаботную жизнь, как и в Пизе. Недостаток в кружке товарищей он пополнял бессмысленным и пошлым обществом, в которое очень скоро был втянут по праву дворянского происхождения и собственных достоинств… Только эти новые столкновения не прошли также бесследно, как его студенческие встречи. Он стал догадываться: отчего ему так не по себе в аристократических салонах, в кружках чиновников, считавших себя помещиками всего Великого-Герцогства… Каждое столкновение его с этими кружками действовало на его нервы — чувствительные до того, что сам он называл себя несчастным бродячим барометром — раздражало его, возбуждало его ум и талант. Вместо того, чтобы внутренно пенять на себя за то, что не умеет примириться с пошлостью, он стал набрасывать беглые, но живые и весьма осмысленные картины с поподавшихся под руку оригиналов и в этом находил для себя какое-то примирение… Эти сатиры «без задних мыслей» верны действительности, как фотографические снимки. Джусти везде сумел не вдаться в карикатуру… Таковы его: на конгресс учёных [Al congresso dei dotti (e.n.)], первая застольная песня (il Brindisi), многие другие и наконец Бал [Ballo (e.n.)], длинная довольно сатира в трёх частях, которую перевожу здесь как по тому, что она чрезвычайно интересна, как важное изображение современного итальянского общества (в смысле beau-moude, но вне которого находятся разве несколько отдельных кружков, да и те какою-нибудь своею стороною примыкают к нему), так и потому ещё, что это стихотворение более других может служить представителем целого ряда стихотворений Джусти, которые выше назвал я сатирами «без задней мысли»

БАЛ

Часть первая

«Г-жа Хилоска, увядающая северная красавица, приглашает нас на пышный бал в исторических залах дома, когда-то принадлежащего Фаринате, а теперь отдаваемого в наймы его скромными потомками…»
«Как мужик, любующийся чёртиками, пляшущими в волшебном фонаре под шарманку шарлатана — так и я рассматриваю толкущихся в богатых комнатах и с наглыми рожами баронов, князей, герцогов, превосходительнейших, церемонно раскланивающихся друг с другом…»
«Лакей, поглядывающий от времени до времени на горящие свечи — в исправности-ли они, — провозглашает громко неменее громкие титулы* появлявшихся. И среди всех этих чинов и знаменитостей моё голое имя дерёт уши, как среди торжественной сонаты вдруг сфалшивившая флейта или кларнет…»
[* В оригинале непереводимое выражение: le borie anticipa и пр. Мысль та, что лакей, докладывая принимает выражение лица важное, сообразно с важностью, кто должен войти — своей физиономией вперёд даёт почувствовать всё чванство вновь прибывших]
«Тонная и разряженная богиня праздника олимпийским движением головы благословляет счастливцев и собирает их вокруг своего дивана, как сельдей в боченке»
«Заплатив ей дань комплиментов отрывистых и пресных, наш bon-ton толпится в корридоре, взаимно толкаются, наступают друг другу на ноги и бормочут: «pardon, pardon»…
«О картины! статуя! о священная рухлядь, полинявшая и дышащая на меня пятивековою давностью — покрытая когда-то новым лаком и славою, а теперь скромным appigionasi» (отдаётся внаймы)
«Простите мужику до того плебею, что не умеет говорить иначе как по итальянски — простите ему, что он оскверняет вас своим дыханием………»
«Добравшись, наконец, до котла с мефитическими* испарениями, я вытягиваю шею и сквозь завитые чубы и локоны смотрю, как прыгают деревянные фигуры, словно бес их обуял»
[* зловонные, удушливые, по имени древнеиталийской богини Мефитис (e.n.)]
«Немецкие куклы, только что из лавки, сухие, прямые — какие-то чёрные и накрахмаленные скелеты и привидения»
«Нет тени весёлости или разгула, а самая изящнейшая надутость. Души закупорены герметически и только поры открыты — они и дряблую свою любовь ощущают как-то порами»
«Надутое и самое приличнейшее чванство. Вечная, ничего неговорящая болтовня»
«…Но разговоры, карточная игра и танцы кончены… Дамы и мужчины осаждают лакеев с подносами и бутылками. — Кружение. — Водоворот»
«И с этого вечера многие уйдут не только с полными желудками, но и карман наполнят; только головы у всех будут пусты»

Часть вторая

«Посвящается молодым исковерканным невестам и вновь оштукатуренным их маменькам между дипломатических золочённых мундиров, крестов и украшений из лавки модного шар латана»
«Я вижу несколько разжившихся плебеев; моему уму, несколько свихнутому демократической маноманией, нравится подобное нарушение догматов в этом геральдическом святилище…»
«Первый, Хризалида quondam [некогда (e.n.)] монаха, нынче ради шутки называющийся аббатом. Он более благоговеет перед бутылкой, чем перед алтарём, славится учёностью по гастрономической части; его все боятся за его подлую славу…»
«Он знает все сплетни, все чужие долги. Покупая, всё осуждает; продаёт своё благорасположение и тем, кому кланяется, и в уплату за такую услугу объедает их…»
«Он крадёт, смешит, играет и не платит проигрыша. Такая его профессия…»
«Другой, вчера окрашенный в дворянина — самодержавный владыка всех банкиров»
«Когда-то он промышлял растовщичеством мелкого разбора. Теперь он презирает лёгкое надувательство стал аристократом и „кавалером“…»
«Как черви, наша аристократическая гниль, состоявшая из голых патрициев, дошедших было до долговой тюрьмы и до гошпиталя, питается вонючими трупами. Теперь она опять наелась и растолстела, преобразилась в рыцарей векселя и наполняет дворцы целой колонией обдирал…»
«Третий — беглец, преследуемый пуще чем книга, напечатанная без должной дани полиции и шпионам — раненный при Римини (сам он по крайней мере о себе так рассказывает)»
«Говорит, что ему грозит смерть, что он должен скрываться, а между тем сладко ест и спит…»
«О истинные дети нашей родины! Берегитесь этих торговцев „красного товара“»
«Эти новые протестанты в Лондоне слывут за изгнанника, в Риме за монаха»
«Сегодня он пьёт за придворным столом; завтра со мною декламирует: О Italiamia…»

Часть третья

«В этой толкотне я очутился внезапно подле одной чахоточной, беззубой ларвы, подкрашенной под молодого человека…»
«Родился он anno domini… эти гг. рождаются каждый год. Унаследовал накраденное богатство и отправился за море…»
«Вернулся хамелеоном, блистая самыми яркими цветами заграничного образования, да жаль только — без гроша»
«Теперь он бродит аристократической тенью за татарскими крезами, удостоивающими нашу Италию своим посещением, и отличается собачьим аппетитом»
«Хочет с чужой тарелки слизать проценты своего съеденного имения… Кривляясь, он сказал мне на своём полуфранцузском наречии:»
«Нынче всё вздор выдумывают! Надо ждать и пока развлекаться с форестьерами, которые очень хорошо платят. Нужно уметь доить их как коров»
«Затем всё вздор, который надо выбросить из головы. Что такое Италия? — Гостинница. Трактирщику нет дела до сравнений — он мерит нравственность человека уплаченными счетами»
«Слава, доверие, честность, всё это его эластические шутки, как резинка… Рассказывают о народе, о гениальности, об искусстве, истории… Всё это умерло, вечная память им»
«Меня всё это очень мало интересует в сравнении с дюжиной хороших устриц. Надо знать современное направление всего света:»
«Ум и смелость — вот и всё. Остальное классический педантизм»
— У меня есть несчастная страсть проповедывать (это говорит Джусти от своего имени) и я вовсе не нежно возразил ему:
«Правда, Италия какая-то помойная яма целого света. За исключением немногих честных, на наш полуостров с Альпов и с моря ежегодно является бог знает какая сволочь: анонимные бандиты, отставные кухарки и spodestati [низложенные, разжалованные (e.n.)], которые съумеют найдти себе поплечу туземную грязь»
«А мы благоговеем перед этой эротической ордою воздушных графов и двусмысленных дам и готовы любому варвару с именем на off или iff продать душу за кусок растбифу»
«— Полноте! Это всё отвлечённости», возразил мученик своего галстука: «всё предрассудки. Вы ещё новичек, как видно, прощайте»
«И с важным видом он круто повернулся и отправился в буфет»

_________

Я назвал стихотворения Джусти этого рода «сатирами без задней мысли», потому что в них не определяется ни направление автора, ни его стремленье. Это ещё произведения незрелого человека: искусство для искусства в самом бедном смысле этого выражения… Их достоинство независимо от специальных так сказать сторон таланта автора, благодаря которым они живут и долго ещё будут жить в итальянском народе — в том, что они весьма верно рисуют известную господствующую в обществе среду. Она оскорбляла поэта, но он не мог оторваться от неё — доказательство, что в нём не было той внутренней полноты, которая заставляет с некоторой осмотрительностью выбирать себе общество, или даже в крайнем случае обходиться вовсе без него…