Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Беспокойное чувство заставило его толкаться во все двери, и нигде не находил он ничего, кроме материала для едкой, колкой и художественной сатиры. Я не привожу здесь дальнейших выписок, потому что относительно Джусти больше, чем относительно всякого другого поэта, можно повторить старый итальянский афоризм: traduttore traditore… [переводчик — предатель (e.n.)]

Бал, Мирная Любовь (l’Amor pacifico), Маменька-воспитательница (la Mama — Educatrice) интересны как фотографически верные и притом художественные воспроизведения современной итальянской жизни в трёх господствующих общественных средах…

Но Джусти не долго мог удовлетворяться, так сказать, портретным искусством. Видеть зло и бросить в него его же собственным верным изображением казалось ему недостаточным. Мысль, всё более и более созревавшая в нём от столкновений с жизнью во всех её многообразных проявлениях, требовала и себе деятельности… Он начинает разбирать, анализировать частные случаи, искать причины зла, разъедающего каждую жизнь в отдельности и жизнь целого общества….

Джусти долго в упорно добивался войти в тесный кружок тех немногих, которые с своими благородными стремлениями к лучшей будущности составляли не только передовую среду итальянского общества, но и единственный живой элемент в нём. Только эти немногие по необходимости скрывались от всех, их работа была подземная. Все знали о их существовании, чувствовали их близость, но только заслуживавшие доверия могли сами принять участие в их деятельности. Хотя сектаторской замкнутости и тёмного мистицизма уже оставалось мало следов, но новые патриотические общества на более человеческих основаниях имели свою замкнутость, или по крайней мере тайную, строго обусловленную тогдашним общественным бытом

Джусти долго не мог проникнуть этой тайны

Очень рано он уже стал своими стихами в открытую оппозицию с мирной господствовавшей средой застоя. Но оппозиция эта держалась общих мест и колких намёков против тех общественных дел, которые давно уже были изобличены

Джинджиллино, одна из самых длинных его сатир, встретила повсюду громадное сочувствие, не смотря на свою растянутость. В ней представлено со всей яркостью таланта Джусти весь процесс, посредством которого общество каждым своим столкновением с личностью, всем своим влиянием на неё требует от неё полного ничтожества, — обращает человека в ничто, в безделушку и под страшной альтернативою:

Se pur desiderio
Morir vestito

[полная строфа, в переводе Н. Курочкина: «Дитя, рождён ты гол на свет, / Фортуной не пригретым / Но вникни чутко в наш совет / И ты умрёшь одетым!» (e.n.) {в публикации опечатка}]

В весьма выразительных картинах Джусти представляет разные элементы из жизни своего Джинджиллино, — моменты, которые каждый из его читателей необходимо пережил сам. Нежные родители, повторяя припев: «если не хочешь умирать голым, как родился» — монахи воспитатели — начальники по службе — все только и требуют одного: полной безличности, жертвы всем общепризнанным нелепостям

Не смотря на своё громадное влияние и на все свои достоинства, стихотворение это не имеет ещё в себе той глубины мысли, того понимания общественных условий, которое позже встречается в Джусти

Оно показывает только, что в нём рано было стремленье воспользоваться своим талантом для того, чтобы вывести современное ему общество из грязного болота, в котором оно разлагалось с некоторым комфортом и бессознательно…

Выставлять на сцены этому же обществу картины его собственного быта такими, какими они представляются на взгляд здорового человека — было для этого недостаточно. Нужно было, по крайней мере, не оставить возможности смотреть на них, как на что-то случайное, частное, — как на карикатуру…