Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Вторичное пребывание Джусти в новой представительной камере не ознаменовалось, с его стороны, ничем сколько нибудь замечательным. Должно предполагать, что прежде он поддерживал аристократические министерства более из за личного доверия к лицам, составившим его, чем из твёрдо установившихся убеждений. На этот раз он не имел никакого определённого плана действий, и даже события сильно должны были поколебать его в его прежних политических верованиях… Ещё до нового избрания своего, он написал сатиру в форме разговора двух: — неподвижного и полудвижущегося, под заглавием le piaghe del giorno (современные язвы) — за тем, и до самого возвращения В. Герцога, он не писал ничего

8-го февраля 1849 г. была раскассирована, наконец, и эта камера. Установленный триумвират созвал новую, которая должна была выбираться всеобщею подачею голосов. Джусти и на этот раз был выбран; но отказался принять предлагаемое ему в третий раз звание народного представителя. Измученный физически и нравственно, он угасал очевидно…

Привожу письмо его к Марини, с которым с детства он был в очень дружеских отношениях. Письмо это тогда же было напечатано, в одном из флорентийских альманахов:
«Наши дела упали решительно, и ещё хуже, чем в июле 48 года. Народ не умер, но умерла мысль, возбуждавшая его к искуплению своей свободы. Я надеюсь даже, что мысль эта, загнанная в самую глубь души, очистится там, созреет и прорвётся вновь с новою силою, с большим единодушием» . . . . . . «Две вещи, главным образом, повредили нам: то недоверие к себе, то непомерная самонадеянность. Одна заставляла нас медлить, где нужны были порывы; другая — поступать, очертя голову… С одной стороны люди, вечно сидящие сложа руки, кричали нам: не торопитесь! — С другой нас уличали в бездействии. А мы, среди этих двух крайностей, толкли воду, или ещё хуже пожалуй. В другой раз, если только можно воспользоваться уроками, мы будем довольствоваться тем, что сделаем всё возможное, будем помнить, что мир не для тунеядцев, и что лучшее — вечный враг хорошего»

Это письмо, писанное не в минуту увлечения парламентскою ссорою, рисует гораздо лучше, и может быть, даже вернее, характер Джусти и сущность его политических убеждений, чем его парламентская деятельность, и приведённый выше отрывок из письма, писанного под влиянием, только что постигшей его, политической неудачи

Продолжаю выписку, так как дальше письмо это, касаясь прямо событий в Тоскане, становится ещё интереснее:
«Мы тут колебались между республикою и возвращением к прежнему*. С одной стороны, горько отказываться от собственных убеждений и от собственного дела**; но с другой стороны, озабочивают сильно Тедески: они уже повернули к нам. Гверрацци — с ним и всё собрание — а с ним и весь народ — то храбрятся, то как будто готовы на переговоры, на мировую. Происки кружков, — люди продажные и беспокойные, а также немногие заблуждающиеся честные люди — стремятся к крайностям и отбивают возможность действия у Гверрацци, как прежде у Ридольфи и у Капони. . . . . . . . .
Я не хочу опять идти в депутаты. На этом настаивают; у меня там есть ещё несколько друзей, которым мне не хотелось бы отказать: но и против совести поступить я не хочу и не умею. К тому же я рождён для того, чтобы быть в партере; те, кто меня гонят в ложу, хотят уничтожить меня. У меня такие фибры, что обыкновенно их ничем не возмутишь и не потрясёшь; но едва взойду на трибуну, внутреннее волнение отнимает у меня возможность говорить и думать: чувствую, что много нужно сказать, а кончу тем, что ничего не скажу. Я не имею ни малейшего желания идти в собрание для того, чтобы бормотать всякий вздор, или стоять как столб, не говоря ни слова. Я уже ни на кого не сержусь, но я поотведал волчьих зубов, и с меня довольно. Время покажет, кто прав; я же себе не изменяю: чем был, тем я буду, как бы ни ругали мена за это… Разделим грех пополам, поставим надгробный памятник прошедшему, и больше прежнего будем друзьями. . . . . . .
Корона или Фригийская шапка — всё равно, а худшее для народа междоусобная неурядица.
Прощай. — Д. Джусти. — Флоренция 8 апр. 1849»
 
[* Речь идёт ещё не о реакции, а о примирении с партией В. Герцога]
[** Джусти признаёт своими убеждения крайней партии и, кажется, не думает, что, поддерживая министерство сперва Ридольфи, потом Капони, он действовал против этих убеждений. Но он всё ещё продолжает быть в разладе с Гверрацци. Человек, по преимуществу, увлечения, он слишком отделяет в голове своей личности от убеждения, от принципа ею представляемого, и на практике слишком смешивает их]

________

Талант Джусти оборвался с разу, замер, словно нерв, прижжённый разъедающею кислотою. Старчество, которым дышет уже приведённое выше письмо к другу, начинает одолевать его. Едва кончалось раздражение, ещё поддерживавшее в нём страстность порывов и силу увлечения, он умолк. В его стихотворениях мы не найдём агонии охлаждающегося вдохновения, последней борьбы с смертью, на которую верный победитель всегда кладёт свою тяжёлую печать…