Но итальянские юноши не так смотрят на это. Им бы хотелось устроить своё собственное, сообразное с их склонностями общество, возвести свои немногочисленные кружки в когда-то сильные своим значением корпорации — оградить их от мелочного влияния биржи и прилавка
Этим кружкам, (о которых многое бы можно сказать, если бы они не являлись здесь, т.е. в моём рассказе чисто эпизодически) недостаёт между прочим одного — своих песен. Недостаток этот весьма многозначительный в классической стране музыки и поэзии… Я впрочем упоминаю о нём для того только, чтобы читатели поняли: почему «Воспоминания о Пизе» Джусти были очень восторженно приняты юным поколением студентов и теперь живы в нём. Не обойдётся в самом деле ни одна студенческая пирушка без того, чтобы длинное стихотворение это не было пропето дружным хором молодых и свежих голосов. Этого одного, мне кажется, совершенно достаточно для того, чтобы многие с живым интересом прочли едвали не единственную в Италии общеизвестную студенческую песню, хотя бы в прозаическом переводе, дающем небольше, как остов, скелет поэтического произведения
Но для биографии Джусти его «Воспоминания о Пизе» имеют ещё и другой довольно существенный интерес…
Как печальна должна была быть его молодость и как пусто прошли годы его молодости, если воспоминания студенчества вдохновляют его на какой-то робкий, недозрелый дифирамб или апологию ребяческому разгулу
Этот вопрос невольно задаёшь себе, и на него ответ нерадостный
В оригинале стихотворение это закупает в свою пользу необыкновенною жизненностью какою-то неуловимой художественностью формы и меткостью некоторых выражений, вошедших в пословицу, как у нас было из «Горя от Ума». Эти достоинства, составляющие редкий отпечаток самого характера поэта, как-то обманывают на счёт содержания. И хотя в стихотворении есть современная глубокая мысль, но её-то мало и замечают
Мысль эта едвали принадлежит тому возрасту, о котором Джусти здесь воспоминает, — скорее тому, когда он воспоминает
Студенчество его было действительно таково, каким он его рисует. Он точно любил «пополнять профессорские лекции» столкновением с жизнью. Но едвали он думал тогда о том, что подобное пополнение необходимо, что из аудитории выйдешь с титулом: «Chiarissimo», но не человеком. А стать человеком, кажется, было во всякое время его стремлением, но едва ли сознанным им самим
Как недоношено ещё в нём это сознание, когда он тридцатилетним мужем пишет свои «Воспоминания»
Наконец, если бы во время студенчества в нём уже было оно сознательно, он бы искал и наверное нашёл бы столкновения более серьёзные, чем те, которые прошли мимо, не вызвав в его поэтической душе, откликавшейся на всё, ни одного глубокого ощущения
Его долго мучило то апатическое бездействие, в котором он прожил много лет. Он искал какого-нибудь дела чисто практического, недоверяя сам своему таланту, готовый отречься от сумасбродства, которое он прославляет в своих «Воспоминаниях». Он пробовал адвокатские занятия; занимался философией. Он даже хотел заниматься всяким делом именно так, как те педанты, над которыми он смеялся сперва несколько раздражительно, не без злобы, потом до крайности остро и метко
Все эти попытки его увенчались, конечно, ничем к великой его чести. Но постоянные неудачи, всюду встречаемый обман, развив в нём рано некоторую холодность ко всему, скептическую апатию, о которой поговорим потом, потому что она гораздо позже развилась в нём до более замечательных размеров. Но уже в 1833 г., когда он писал свои «Предположения переменить образ жизни», многие фразы его для него лично казались вовсе не такою ирониею, за какую они были приняты
A quindici anni immoginava anch’io
Che un’uomo onesto, un povero minchione
Potesse qualche volta aver ragione:
Furbo, per Dio!
[В пятнадцать лет меня смущало тоже, / Как может бедолага, честный нравом, / Считаться каждый раз во всём неправым, — / Господи Боже! (Пер. Е. Солоновича) (e.n.)]
И многие теперь ещё принимают стихи эти за колкую выходку против тогдашнего гражданского положения Тосканы……….
e.n. — примечания Михаила Григорьевича Талалая по изданию 2018 года