Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Это стихотворение Джусти, — где могло в печати, а не то рукописное, — распространилось с баснословною быстротою по всей Италии. От Турина и до Палермо, оно стало любимым стихотворением студентов, и за ними всей молодёжи. Венециянское восстание 1848 г. начинается тем, что падуанские студенты, выгнанные массами из университета за демонстрации против тедесков, гуляют по венециянским улицам с трубками в виде сапога. Толпа рукоплещет им. Агенты Райнвери* и полицианты должны были отбивать революционный курительный снаряд австрийскими штыками и тесаками…
[* эрцгерцог Райнер (итал.: Raineri) Иосиф, вице-король Ломбардии и Венето (e.n.)]

Слишком десятилетний период деятельности Джусти, от появления «Сапога» и до самого восстания в Тоскане, является самым светлым промежутком всего его существования. Минутами он падает ещё, и довольно низко; минутами он холоден и мрачен, он хандрит. Но вообще он процветает в это время. Полные огня и жизни сатиры, едкие, льющиеся раскалённым свинцом на отверженные головы, выходят всё чаще и чаще из под его пера. Его небольшая и непереводимая ни на какой язык «Застольная песнь: Джирелла»* достигает такой высоты, до которой и сам Джусти доходил редко. Меткая, как прозвище, данное русским мужиком Плюшкину**, она как-то приростает к имени почтенного дипломата. Едва ли хоть один итальянец в состоянии, услышав имя Талейрана, не повторить про себя припев Застольной песни Джусти, посвящённой этой великой ничтожности
[* Джирелла — Girella от глагола girare — флюгер, поворачивающийся по направлению ветров]
[** Ср. у Гоголя: «— А! заплатанной, заплатанной! — вскрикнул мужик. Было им прибавлено и существительное к слову „заплатанной“, очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим» (e.n.)]

Viva Arlechini         Viva le maschere
Eburattini               D’ogni paese,
Grossi opiccini;      La gente, é Club, i principi e le Chiese

(Brindisi di girella. Стихотв. Джусти. стр. 96. издание Барберы 1861 г.)
[в журнале «Искра», № 29 за 1864 г. был опубликован перевод этого стихотворения, выполненный Н.С. Курочкиным, под названием «Тост» («Да здравствуют фигляры, / Паяцы всех родов…») (e.n.)]

Один новейший из итальянских биографов Джусти пресерьёзно упрекает этого поэта за то, что он находил время и возможности писать в промежутке между своим lo Stivalo и «Землёю Мёртвых» (о которой сейчас скажу несколько слов) — двумя высокопатриотическими своими стихотворениями, песенки, лишённые всякого политического содержания, иногда даже спокойно эпикурейские и т.п. Не знаю, насколько это разнообразие таланта даёт право заключать нам о том, что поэт только талантом, а не сердцем, не всем существом своим понял современные вопросы и искренно сочувствовал им. Относительно Джусти всякое подобное рассуждение было бы не у места. Исключая последние годы его жизни, можно сказать, что он не сказал ни одного слова, которое бы было вполне лишено общественного значения. Как бы глубоко не сочувствовал человек общественному или даже личному своему, или чьему нибудь горю, если только он одарён живою впечатлительностью, он не может вечно скорбеть, отчаяваться, скрежетать зубами под опасением сделаться аскетом. Джусти не уходит в фиваидские степи*, а остаётся жить в обществе, где ежеминутно новые люди, новые события и столкновения вызывают в нём ряд ощущений, которые требуют высказаться. Они не сбивают его с пути, с мысли лежащей в основе его существования. Мы часто любуемся красотою пейзажа, заглядываемся на красивое лицо молодой женщины, когда едем по своей или по казённой надобности с раннею зарёю; но ведь это нисколько не мешает нам не забывать своего дела, не уклоняться от его исполнения, когда мы до него наконец добрались
[* Фиваида — египетские пустыни близ Фив, место отшельничества раннехристианского монашества (e.n.)]