Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Одна струна, в особенности напряжённая в нём, звучит сильнее других, и чутче других откликается на малейший призыв. Это всё тоже стремление к лучшим судьбам, к свободе и к счастью. Чем сильнее и сознательнее в человеке эти стремления, тем больше умеет он выходить из своего узкого я, тем шире поле его деятельности. Это узкое своё я кажется ему через-чур мелким для сочувствия общенародной жизни, и он стремится объять, заключить в себе всё более и более полную единицу; он вмещает в себе наконец всё человечество. Одним из моментов этого внутреннего процесса, когда человек в себя впущает всех собратий своих, связанных с ним единством развития, воззрений, стремлений, или единством воспоминаний детства и пр., кровным единством соотечественности. На этом моменте останавливается развитие Джусти. Он, никогда серьёзно не любивший ни одной женщины, переносит на свою Италию весь запас своей поэтической любви. Но любовник не платонический, он не альбомные стишки пишет ей и не описывает её красы в антологической форме. Он живёт её горем, ненавидит её притеснителей, горит стыдом и позором при виде своих соотчичей, погрязших в дрязгах и мелочах своего гуртового рабства

________

Любовь к родине — чувство национальности — послужила темою несметному количеству дифирамбов, од, в стихах и в прозе. Приходит время сделать и это, конечно очень возвышенное и очень похвальное, чувство предметом науки. Не в биографии итальянского сатирика, не в промежутке между двумя главами какой нибудь статьи можно изложить те нормы, законы, сообразно с которыми живёт и развивается это чувство в душе человека и человечества, и вывести потом из этих законов положительные научные данные на счёт того: какую роль должна играть национальность в общественном устройстве? Нет. Вопрос этот слишком важный, а решение вопросов каких-бы-то ни было, не терпит суеты…

Но не моя вина, что мы живём в такое время, когда ни одному вопросу не дано ещё окончательного решения, — такого, которое бы удовлетворяло всех и могло бы быть сдано в архив до представившейся в нём надобности. Конечно, в решениях на всевозможные вопросы недостатка не чувствуется; но одно то уже, что их так много, показывает, что настоящего решения всё ещё нет. Первое, вытекающее прямо и последовательно из сказанного, неудобство состоит в том, что пишущий вечно подвергается опасности быть понят в весьма разных и часто противоречащих один другому смыслах — согласитесь сами: неприятная участь для пишущего…

В настоящую минуту вновь ребром поставлен вопрос, который давно уже считали решённым; а оказалось между тем, что о нём ещё никто серьёзно и не думал. Я говорю о вопросе права национальностей на самобытность перед системою общеевропейского государственного равновесия. Ловкий диалектик, партизан последнего из этих двух принципов, на голову разбил националистов крошечною брошюрою, имевшею громадный успех. А в действительности, наперекор всевозможным брошюрам, принцип национальности продолжает развиваться в сознании народном, и за неимением более нормальных путей развития, продолжает служить тормазом общечеловеческому развитию и порождает тысячи международных неурядиц

Говоря об Италии, нельзя не заговорить о принципе национальности, так как ему обязана эта страна всем своим общественным развитием во все времена, а в особенности за последнее время. Правда, и этот принцип, как все принципы вообще, обоюдуострый, включающий в себе самом и своё отрицание

Джусти своим поэтическим талантом быстро усвоил себе это, тогда ещё новое, учение об итальянском единстве. На нём вырос и созрел его талант как-то внезапно, без последовательности; поэтому-то, может быть, мы и встречаем, даже в этот самый блестящий период деятельности Джусти, некоторое противоречие в нём самом между человеком и поэтом-пропагандистом. Противоречие это скоро после развилось в отъявленную непоследовательность, вовлекло Джусти, и как человека, и как поэта, в открытое противудействие самым этим началам, которые он принял с такою горячею любовью и так плодотворно усвоил себе из нескольких бесед с своими новыми друзьями…