Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Джусти в Тоскане имеет совершенно тоже значение, какое у нас Гоголь, с громадной разницею обстановки в пользу тосканского поэта: он проникал во все классы и во все сословия

Большая часть его первых стихотворений полны убийственными сарказмами против чиновников духовных и светских, стоявших во всей Италии тогда, как самые прочные опоры иностранного владычества. И сарказмы эти ложились как ничем неизгладимое клеймо на лица изобличённых им казнокрадов, общественных воров, развратителей юношей…

Это прямо ставило Джусти в открытый и опасный для него разрыв с господствующей средой, это же не мало способствовало тому, что он сам сознал наконец разность своих стремлений и своего скрытого довольно долго и для него самого направления…

От вечной вражды с общественным злом до определённого прогрессивного направления едва ли даже один шаг… По мере того, как расширялись взгляды Джусти на предметы, учреждения и лица, с которыми он поневоле был в ежедневных столкновениях, самое памфлетическое направление его стало расширяться и перешло наконец в широко-общественное или политическое в обширном смысле этого слова…

В итальянском обществе давно уже не бывало олимпийского квиетизма, ищущего успокоения на предметах, стоящих вне политических прений. Между средами, удовлетворявшимися грубым, развратным довольством собою и обстоятельствами до тревожного настроения молодого поколения, жаждавшего вырваться из своего угнетённого положения, не было никакого перехода. Джусти ни почему не мог принадлежать к первым; и хотя с последними у него не было полного тождества воззрения, то было по крайней мере известное сродство или сочувствие, послужившее как бы начальною точкою, первою ступенью его дальнейшему развитию…

Близость его с этими кружками, не возможность с его стороны не принимать хотя бы отдалённого, косвенного участия в том, что волновало тогда всех, неутративших способность волноваться чем-либо кроме животных побуждений — заявляют себя почти в каждом из произведений первой его эпохи. Но в них это небольше, как политические намёки, смелые выходки — отголоски весьма распространённых и более опасных речей и понятий… Попадаются даже целые стихотворения, как, напр. Una tirata contro Luigi-Filippo [Тирада против Луи-Филиппа (e.n.)]; но в них незрелость содержания прикрывается фразами, иногда остроумными и колкими, — часто просто напыщенными…

Спешу отделить из их рода знаменитый его «Сапог» (lo stivale), то же очень молодое и незрелое произведение его, но которое заслуживает самого полного внимания, так как им начинается другая, блестящая эпоха деятельности Джусти, давшая ему право на сочувствие каждого не замершего и непогрязшего в мелочах и дрязгах

<…>

С появлением на свет стихотворения «Сапог» (lo Stivalo) в 1836 г. начинается известность Джусти, как политического деятеля и как поэта, во всей Италии

Я предполагаю, что историческое положение Италии того времени известно читателям, хотя в общих характеристических чертах, а потому и не распространяюсь о нём. Расскажу в нескольких словах то внутреннее состояние умов в Италии в это время, которое легко может быть неизвестно тем, кто знаком только с официальною, внешнею историею итальянского движения

Когда, с падением восстания в Романьях, карбонаризм выказался во всей своей несостоятельности и пустоте, общественное мнение в Италии потеряло, по выражению Джусти, la bussola e l’alfabeto: компас и азбуку; т.е. не знало, чем руководиться для дальнейшего продолжения дела, от которого отказаться было невозможно. Старый революционный кумир с своим мистицизмом и католически-иерархическим устройством не был дорог никому; но он служил «и компасом и азбукою»; от него ждали больше, чем он мог дать, и в него верили. Утратив этот мнимый центр, все разнохарактерные элементы движения бродили врознь, не имея между собою ни одной общей веры, ни одной практически установленной, или хотя только теоретически определённой точки, на которой бы могли сойтись они, соединить свои силы. Старый мир в Италии падал очевидно, и падал не только в своих, рутиною преданных проклятью, мрачных проявлениях, но и со всеми своими радужными надеждами, величаво прекрасными стремлениями, на осуществление которых не оказывалось в нём ни сил, ни даже резко определённых желаний