Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Благодаря, может быть, этой самой черте, во всём Джусти так много простодушной наивности, что сам Леопольд II, послуживший предметом не одному из обличительных стихотворений, щадил его

Поэт, однако же, не делал ровно ничего, чтобы заслужить покровительство высокопоставленных меценатов. Покровительство ограничивалось чисто отрицательными поступками: Джусти не преследовали, не сажали в тюрьму, чему отчасти способствовало и то, что он умел всегда во время укрыться от невзгоды в своей родной деревушке…

Участье, принятое им в романском восстании, как ни было оно пассивно и неприметно, имело для самого поэта весьма благие последствия. Оно сблизило его с людьми, если и уступавшими ему в талантливости натуры, то более сильными, чем он, систематическим развитием мысли, практическим знакомством с делом и жизнью. Между новыми его друзьями были люди, в свою очередь скоро добившиеся весьма лестной известности на разных поприщах: Монтанелли, Гверрацци занимали между ними первое место. Благодаря им, он скоро вышел из под влияния братьев d’Azelio, диллетантов по всем родам политической и художественной деятельности, и тому подобных

Новые друзья эти очень скоро вовлекли Джусти в самый водоворот кипевшего тогда, в полной силе возродившейся юности, итальянского движения. Мысль в нём крепла от более серьёзного сближения с предметами, которые всегда были близки его душе. Восприятая его талантливою натурою, быстро переработавшаяся в его сознании народная итальянская мысль, вылилась наконец в художественной, вполне народной и всем доступной форме, в его стихотворении «Сапог»

Это аллегорическое изображение Италии, изображение которой на географической карте вместе с Сицилией, очень похоже в самом деле на сапог, с высоким голенищем…

На нескольких страничках, весьма звучными и остроумными стихами Джусти передаёт историческую мысль существования Италии, мысль, развившуюся веками, и передаёт с таким глубоким сочувствием к несчастному положению della madre patria [матери-родины (e.n.)], с такой поэтической любовью и верою в лучшее будущее, которую мог носить в себе только мыслитель, одарённый высоким поэтическим талантом. Передавать подробно содержание таких произведений невозможно. Чтобы познакомить сколько нибудь с ними тех из моих читателей, которым не случится прочитать его в оригинале, привожу несколько строф. «Сапог» говорит о себе:

«Из числа родовых загорных (altramontani) диллетантов, пробовавших надеть меня на свою ногу, был какой-то пиковый король. Трудился он руками и ногами, и всё же должен был убраться с носом, когда Каплун*, ревнуя своих курочек, погрозился ему затрезвонить в колокола
[* Каплун Caponne. Слова Каппона Карлу VII: Sonate le vostre trombe, e noi sonerem le nostre campane**, заставившие этого короля уйдти с войском из Флоренции]
[** трубите в ваши трубы, а мы ударим в наши колокола (e.n.)]
«В это время, или немножко позже, выскочил из аптеки профессор медицины, чтобы доконать меня. Для этого он затевал всякие хитрые штуки, клеветы, измены, которые тянутся, с его лёгкой руки, целые триста лет»
«Он стал меня чистить и холить, убрал меня побрякушками*, и, с помощью размягчающих снадобий и обманов, зачистил меня до того, что изодрал мне кожу. И всё те, которым я доставался с тех пор, обращаются со мною по рецепту и предписаньям этой злодейской, проклятой школы»
[* Обе эти строки относятся к Медичи, которые, как известно, разбогатели от торговли аптекарскими снадобьями. Начало третьей строфы: «он стал меня чистить» и пр., относится собственно к Лоренцо Медичи, прозванному il Magnifico {Великолепным}. Вообще же Джусти не специализирует факты и характеризует целые династии и эпохи в одной или двух строфах]
«Я стал переходить из рук в руки; куча гарпий набросилась на меня. Прошёл я через Галла и Каталлонца, и намучился же. Они дрались из за меня. Дон-Кихоту посчастливилось, но я достался ему распоранный по швам»
«Те, которые видели меня на его ноге, говорят, что он носил меня прескверно. Он перегрузил меня ваксой и лаком. Меня называли Chiarissimo, Jllustrissimo, но исподтишка он меня подтачивал, и оставил меня ещё больше истрёпанным, чем прежде»
«У меня оставалась на самой средине голенища пурпуровая лилия на память минувшего величия и благоденствия. Но Папа-мул — il Diavolo l’abbia in gloria [да подерёт его чёрт (дословно: да прославит его чёрт) (e.n.)] — отдал и её варварам с уговором, чтобы они из моего цветка сделали венец его сынишке мулату*»
[* Папа Климент, содействовавший занятию Италии императором Карлом V за то, чтобы тот утвердил во Флоренции незаконного его сына от одной неизвестной {чернокожей} — Александра Медичи]
«— С тех пор со мною не церемонились. Употребляли клещи и другие орудия, так что я постоянно от дождя да попадал под жолоб. Сбиры и всякая сволочь выделывали со мной всевозможным подлости et diviserunt vestimenta mea…» и т.д. . . . . . . . . . . .
{Псалом 21:19: diviserunt sibi vestimenta mea et super vestem meam miserunt sortem / Раздѣли́ша ри́зы моя́ себѣ́, и о оде́жди мое́й мета́ша жре́бiй}
«— И вот я теперь в грязи, пренебрегаемый всеми, разорванный на клочки… Жду уже я давно ноги, которая бы оживила меня и стряхнула с меня грязь и плесень. Но, конечно, ни немецких, ни французских ног мне не надо, а хотелось бы своей родной ноги»
«— Я уже попробовал ноги некоего господина, который бы мог найдти во мне лучший сапог в свете, если бы он не был обуян духом бродяжничества и не истаскал бы мою последнюю шлёнку. Но увы! в своих бродяжничествах он набрёл на такой снег, что отморозив себе обе ноги на полдороге…» и т. д.