Лев Ильич Мечников о Джузеппе Джусти

Отчасти, потому что итальянец, воспитанный на классических предрассудках, отчасти же просто, как человек, вообще трудно попадающий на больной зуб, на истинную причину своей неудачи, Джусти очень много придаёт значения форме. Ему долго кажется, что только высшие роды поэзии — эпос, драма, могут иметь то значение, которого бы ему хотелось… Сочинение небольших сатир, о которых уже говорено, было для него развлечением, как-бы отдыхом от вечно оскорбившей его пошлости, которую он встречал повсюду. А Джусти разделял всеобщий тогда предрассудок, будто полезное дело непременно должно быть скучным. Он свысока смотрел на свои собственные произведения, как деловой политико-эконом на «непроизводительные» художественные занятия какого-нибудь непризнанного утописта художника… Джусти всё ждал ещё чего-то, какого-то толчка и главным образом извне. Он надеялся, что сближение его с тайными политическими деятелями раскроет ему вдруг неизвестное ещё ему и обширное поле деятельности. Сближение это могло быть делом чисто случайным

Подобное ожидание неопределённого «чего-то» есть отличительная и неотчётливая черта молодости и не сложившегося ещё характера

А жизнь сама собою дала решение…

Джусти поневоле сталкивается на каждом шагу со злом, внешним отчасти, но уже прямо указывающим на другое внутреннее хроническое зло, разъедавшее тогда Тоскану

Чиновничество, развившееся в Италии, как элемент чисто паразитный, занесённый иностранным игом, более и более окрашивалось (в дурную конечно сторону) национальным цветом, по мере того, как завоеватели оставляли свою чужую гордость, заботились о приобретении себе прав гражданства в подавляемой ими стране… Австрийский дом в Тоскане действиями двух великих герцогов, решившихся идти по следам Медичей, оклиматизировался очень скоро. Администрация, основанная на австрийских началах, стала принимать в свой состав местные элементы. От этого, конечно, гнёт меньше чувствовался здесь, чем, напр. в Ломбардии, где победители нагло отвергали всякую возможность примирения с народными итальянскими элементами, но за то самоё зло глубже пускало корни

Природные тосканцы, занимая официальные должности, державшиеся только силою австрийских штыков, гораздо скорее забывали свою национальную связь с управляемыми, чем то, что они иностранной и враждебной их народу силе обязаны благами своего существования. К тому же, смутно предугадывая непрочность своего положения, они заботились о том только, чтобы разжиться помимо всякой правды. Приученные к неуважению общественного мнения, состоящего из разъедающих одно другое начал, и нравственности, о которой господствующее понятие изменялось с каждою правительственной переменой, эти «итальянские tedeschi» {немцы/австрийцы} довели до высшей степени совершенства взяточничество и казнокрадство… Народ, привыкший ненавидеть администрацию ещё в те времена, когда она состояла из посылаемых на прокормление в Италию разорившихся чужеземных грандов и кондотьеров с их голодной челядью, не счёл за нужное в пользу соотчичей отвыкать от этого. А если бы и хотел даже, то едвали бы мог

Тосканские чиновники, видя, что, во всяком случае, их встретит презрение и ненависть народа — по естественному, хотя изуродованному в них чувству de l’aprobavité [порядочность (e.n.)] — стали добиваться признания своих относительных добродетелей со стороны тех, кому можно было подслужиться взяткою в свою очередь или доносом. Таким образом они низвели всякую общественную должность на степень шпиона-birro из polizziotto…

Джусти встречал это жалкое и вредное племя повсюду, так как оно действительно распространилось везде и всё общество, во всех слоях своих, было покрыто этою всепожирающею саранчею…