(Разрыв или преемственность)
<…> Изображение переходит здесь к судьбам Флоренции в «раннем средневековье». Автор стремится разъяснить факторы и представить формы её развития на фоне общих процессов, двигавших жизнь Италии в тёмную пору, о которой идёт речь. Он хотел бы, с другой стороны, понемногу так осветить избранный объект, яркий носитель творческих начал истории, чтобы превратить его самого в луч света, открывающий, чем создаётся и держится, как цветёт и растёт в человечестве культурный прогресс. Ограниченность места заставляет быть сжатым. Но в примечаниях указываются пути для углубления рисунков, которые начертываются в тексте общими линиями. — Читателю не навязываются эти подробности… Но те, для кого станет дорог предмет, не найдут их излишними. Во всяком случае автору неприятно давать одно своё изложение, не показывая перспектив вдаль, не открывая способов для критики его утверждений. Как и раньше, вместе с развитием учреждений и образованности во Флоренции будет намечаться топографическая и монументальная история замечательного города
Генетическая связь между античностью и ново-европейскою культурою. 1. Сохранение римского начала городского быта в эпоху борьбы между древнею цивилизациею и новым варварством. — 2. Флоренция под властью лонгобардов. Карл Великий и остановка варваризации. — 3. Феодализм и борения. Империя и папство. — 4. Поворот к благосостоянию и свободе
«La première chose qui nous frappe
dans l’étude de l’histoire, c’est la
continuité des faits et des usages…»
Fustel de Coulanges
«Wir erkennen das universalhistorische
Princip als notwendiges Postulat
der historischen Wissenschaft»
Rob. Poehlmann
Процесс истории западно-европейских государств и народов в первые века после распадения Римской империи определяется и окрашивается столкновением между двумя противуположными началами. На античную цивилизацию, будто потерявшую упругость, давит германское варварство. Оно как бы насильственно прорывает оболочку первой, проникает в толщу её тела, стремится собственными силами двигать дальнейшую историческую жизнь. — «Варварские государства на римской почве», племенные германские королевства, образовавшиеся в пределах провинций империи — таков новый тип территориально-политического объединения, установившийся на западе в глубине V века на месте расколовшейся единой державы Цезарей. Соприкосновение «романизма» и «германизма» воплотилось в вооружённой борьбе двух расовых стихий при известном умеряющем воздействии «христианства», под направляющею рукою «церкви», культурного организма, выросшего ещё в недрах римского общества. — Что произойдёт от такого конфликта? Вымрут ли старые формы социального и духовного быта? Совершится ли под влиянием кровавого кризиса резкий и глубокий разрыв в наследственной передаче вновь выступающим поколениям результатов коллективной работы длинного и блистательного ряда прежних? Принесут ли новые деятели истории — варвары — зиждительные дарования, действительно заряженные активною энергиею «юности»? Удастся ли им возвести усилиями своего «племенного духа» новое здание на развалинах «греко-римских» порядков, подорванных внутренним разложением и сокрушённых напором «свежих народов»
Всё это — вопросы естественные и важные для историка, наблюдающего смену двух миров, которая будто в самом деле осуществлялась на грани так называемых «древности» и «средневековья». — Целая школа выдающихся учёных, сильных талантом и знаниями, влиятельных авторитетом, отвечает на них утвердительно. Она выводит из германских корней главные основы общественного строя новой Европы, признавая греко-римскую старину в IV и V веках по Р.Хр. безнадёжно дряхлою, потерявшею способность к дальнейшему руководству эволюциею человечества*. Однако внимательное изучение подлинных следов далёкого прошлого, когда зарождались нынешние европейские народы, не могло не обнаружить односторонности и близорукости только что указанного взгляда, теории германистов. Точному анализу исторического предания удалось вскрыть в течение всего раннего средневековья множество долговечных пережитков классической общественности и образованности. Рядом с этим тщательное расследование условий, при которых совершалось переселение германцев в области Римской империи, показало, что варварский элемент выступил на историческое поприще вовсе не как могущественный фактор развития ни с количественной, ни с качественной стороны. Германцы вошли в империю не как буря, способная всё сразу разрушить, а просачивались в римское общество, как ингредиент, медленно подтачивающий жизненную крепость политического единства. Кроме того, их число оказывалось везде недостаточным, чтобы произвести решительный катаклизм и покрыть старую, ещё плодородную историческую почву новым сплошным и плотным слоем с высокими производительными средствами. Да и вообще они приносили с собою — в своей если не первобытной дикости, то варварской расплавленности — чрезвычайно мало оригинальных задатков культурной работы. Им посильно было произвести лишь, так сказать, понижение температуры в окружавшей социальной и духовной атмосфере, обусловить вероятность известного одичания, возврата к большему варварству
[* Известный современный знаток германского права Гейнрих Бруннер прямо заявляет (см. его «Deutsche Rechtsgeschichte, т.II, см. введение), что при встрече римлян с германцами, например, в момент образования франкского государства, первые могли дать вторым лишь разлагающие ферменты]