В свете глубоких обобщений, выставленных «эволюционным нео-романизмом» или, лучше, теориею постепенного развития ново-европейской культуры из метаморфоза греко-римской в горне долгой, трудной борьбы с нахлынувшими диссоциирующими тенденциями пали многие исторические предрассудки. Исчезло фантастическое противоположение между средними веками и ренесансом; наполнилась пропасть между последним и классическою древностью; но вместе с тем отчётливо обнаружились и отличия этого оригинального нового расцвета человеческого гения от внутренней природы издалека зачавшей его, но отошедшей в вечность — античности, отличия, затуманенные неудачно принятою кличкою «возрождения». Теперь всякий, кто захочет воспользоваться уроками исторической науки, может увидеть очень ясно, как переработалось всё завещанное античностью в хаосе бурной эпохи, последовавшей за падением Римской империи на западе. Он уразумеет, как понятия, обычаи и формы, созданные паганизмом, приспособлялись к суровым требованиям аскетического христианства, но незаметным образом и сами реагировали на выработку средневекового католического миросозерцания. Каждый почувствует, как зёрна античности, падая на почву народного творчества в эти позднейшие изменившиеся века, порождали совсем иные, своеобразные растения. Затем легко будет обнаружить, как свободолюбивый дух созревавшей личности обращался тогда же мало-по-малу к старым мыслителям однако с совсем новыми запросами и перерабатывал древнее предание в собственные идеи. Наконец, все убедятся, какая живучая «continuité» наблюдается на протяжении того же сцепления веков в широкой области самопроизвольной работы слепых массовых сил. Перед взором любознательного откроется тут постепенный рост того, что именуется «l’étât moderne»: он уразумеет образование учреждений, социального и политического быта нового времени из институтов древнего государства, перерождённых варварством и феодализмом, а потом пересозданных осложнившимися требованиями позднейшей жизни, которая воспрянула к высшим типам существования
Когда нарисуется в уме, жаждущем исторического знания, такая убедительно яркая линия, смыкающая первоначальную античность с так называемым её ренесансом, блеск от лика последнего, быть может, потускнеет, но зато озарится щедро рассеянным светом длинная чреда столетий, именуемых средневековьем. При этом наградою за потерю призрачно-красивой иллюзии чудесных контрастов, за разрушение привычных идолов, то-есть, за опровержение ставших приятными исторических заблуждений, явится крупный и истинный теоретически вывод. В сознании утвердится поддержанная научными данными и аргументами разума вера в неразрушимость главных плодов человеческого труда и неотъемлемость завоеваний человеческого духа, убеждение в ненужности для каждого вновь появляющегося чада истории начинать с начала дело своего образования
История средневековой Италии — особенно удобное орудие для обоснования намеченной здесь только что концепции. Конечно, сущность исторического процесса познаётся с преимущественною полнотою и успехом на примере самых типичных экземпляров культурной подвижности или прогрессивности. Сила и богатство последней определяются сочетанием двух главных факторов: обилием и содержательностью традиций, идущих из прошлого (хорошею историческою наследственностью), и энергиею новых моментов движения, вырастающих внутри, идущих извне (благоприятными условиями развития). Средневековая Италия была счастлива именно превосходною наличностью и редкою комбинациею начал обоего порядка. В этом — один из мотивов глубоко образовательного значения её истории
В частности для изучения того, как сохранились и проростали семена, заложенные древностью в почву средневековья, особенно поучительны судьбы итальянских городов: город в древности служил главною ячейкою, в которой совершался круговорот цивилизованного существования; сельский же быт, наоборот, в средневековье являлся оболочкою варварства. Италия была особенно богата городами. Среди них Флоренция — один из самых замечательных. Прошлое её, в которое мы вступили, даст нам много материала для истолкования природы человека и общества, стало быть, сделает нас сильнее в понимании и настоящего: именно в таком общем смысле изощрения нашего психологического чутья и душевного опыта в суждении о «человеческом» современная история-наука может стать для нас учительницею жизни (magistra vitae), даже занимаясь давно прошедшим
1.
Италия пережила вторжения варваров так же, как другие западные области Римской империи. Как центр государства, славившийся внушительным богатством, она притягивала их аппетиты даже с особенною силою. Большими толпами уже с конца второго века после Р.Хр. шли туда выходцы из Германии для пополнения наёмниками военных сил, защищавших полуостров. Множество уроженцев туманного севера отдали также свои руки сельским работам на латифундиях итальянских магнатов. С начала V века на страну обрушились уже прямые набеги больших вооружённых масс для разграбления сокровищ или нашествия целых племён в видах завоевания её земель. Сменяющиеся волны германцев захлёстывают Италию, а позже (с конца века) на ней оседаются варварские государства. Королевство Одоакра (476-493) продержалось слишком недолго, чтобы оказать на жизнь италийских городов сколько-нибудь заметное влияние. Можно сказать только одно: увеличивавшиеся насилия и анархия всё дальше разбивали общение и подрывали благосостояние. После утверждения власти Теодериха остготского (с 493 г.) мирному, трудовому населению края удалось даже вздохнуть свободнее сравнительно с временами печального угнетения в империи после-диоклетиановой эпохи. Земское самоуправление не только было сохранено за муниципальными общинами, но приобрело даже поддержку со стороны государства; курии начали оправляться, благодаря ослаблению безжалостного фискализма, при более разумном и гуманном отношении к подданным нового, быстро и в хорошем смысле романизовавшегося правительства