Отправляясь от подобного рода наблюдений, противоречащих гипотезе о полном разрушении римской цивилизации варварами и о торжестве германских начал в процессе возникновения древнейшего строя народов новой Европы, другая школа историков выдвинула обратную теорию. Она представила средневековье прямым детищем римского мира; она утверждала, что поколеблено было лишь установившееся сочетание форм древней цивилизации, но не умерли её великие основы, не иссякли её источники; она доказывала, что германцы с их неустойчивым бытом и слабым сознанием должны были раствориться в гораздо более крепкой и сильной культуре, уготованной человечеству античностью. Так сложилось учение романистов. Обе школы — германисты и романисты — столкнулись в жаркой полемике, страстность которой не ослаблялась с течением лет. Развернулась крупная научная контроверза; она вызвала собою много политических и национальных пристрастий, но породила также богатую деятельность превосходного исторического исследования; последняя же открыла обильную сумму ценных фактов, формулировала цикл первостепенных руководящих идей, выработала серию глубоких и тонких методических приёмов
Трудно сказать с полною справедливостью, на чью сторону клонится теперь победа. «Романисты» также не остались чужды прямолинейности и преувеличений; количественно число историков, разрешающих проблему о «началах» ново-европейского общественного строя в духе хотя бы смягчённого «германизма», до сих пор, кажется, преобладает в учёных рядах. Но никто нынче не решится уже отрицать, что грубые крайности упрощённого и искусственного толкования всей культуры нового времени, как эманации германского национального гения, в основе подорваны романистами. Построение последних само очистилось на огне научной мысли от предвзятой привязанности к определённому «расовому» принципу, как исходной движущей причине истории; оно эмансипировалось от подчинения школьному догматизму и свободно расцвело заслугою своих крупных адептов в широко захватывающую, солидно обоснованную и вместе с тем жизненно-гибкую общеисторическую доктрину; оно вылилось в форму неопровержимой и светлой идеи о неразрывной связи между коренными фазами в истории человечества. Никакой серьёзный историк не будет теперь выводить того или другого учреждения, того или иного направления образованности из свойств, присущих данной народности; но всякий, чуткий к пониманию эволюции человечества, признает верным, что не могут пропасть великие результаты исторического развития какого-нибудь могучего общественного союза. Даже когда последний рассыплется, останется живым его дело: его неумирающие элементы будут повторно и дальше влиять на изменившуюся среду и новых носителей движения; они будут дальше расти в новой обстановке, плодя новые продукты «очеловечения» природы и жизни. Что касается случаев столкновения высокой культуры с варварством, то, как бы ни было значительно давление последнего, активность первой в конце концов восторжествует над косностью второго, переработает его, и сознание её поздних сынов найдёт новые формы для её дальнейшего воплощения*
[* Самым замечательным учёным, превратившим старый романизм из односторонной, узко-«расовой» теории происхождения европейского общественного строя в твёрдый методический принцип генетического исследования всемирно-исторической эволюции, был французский историк Фюстель де-Куланж См. о нём статью автора настоящих строк в 72-м полутоме «Энциклопедического Словаря» Брокгауза-Ефрона]
Заветы минувшего становятся залогами грядущего: такова солидарность между следующими друг за другом эпохами в постепенно развёртывающейся цепи так называемой «всемирной» истории. В этом — единство развития народов, соприкасающихся между собою в пространстве и времени; здесь вскрывается общий генезис цивилизации. На таком представлении о ходе истории тех членов человеческого рода, которые оставили памятники о своей старине, покоится правильное и вполне научное понимание «всемирно-исторической» точки зрения. Она не выставляет схемы прямого, неуклонного прогресса, фиктивной в её стройном симплизме, провозглашая её законом истории. Картина всегда от начала времён победоносного шествия общества и личности к совершенству может налагаться на реальное содержание нашего прошлого лишь насильственно, как порабощающая сеть, сплетённая произволом отвлечённо-философствующей спекуляции в духе чистого «гегелианства». Она дала бы искажённое воспроизведение общеисторической драмы с её подъёмами и падениями, успехами и отступлениями, остановками и изворотами, с бесконечно сложным переплетанием в ней противуположностей. Всё это, несомненно, так; но, с другой стороны, только на верном уразумении всемирно-исторической идеи зиждется возможность открыть, несмотря на грозные колебания в судьбах народов, огромный факт нарастания культурных благ. Она, эта прекрасная идея учит нас познавать его в преемственном взаимодействии этнических и социальных групп, конкретных выразителей коллективной работы цивилизующегося человечества*
[* Проф. Д.М. Петрушевский на страницах «Научного Слова» (см. первый его очерк из истории средневекового общества и государства) объявляет всемирно-историческую точку зрения отсталою и ненаучною. Но, думается, уважаемый автор односторонне квалифицирует этот принцип, понимая его исключительно в гегелианском смысле. Мы надеемся в особой заметке вернуться к более подробному развитию этой мысли. В защиту сохранения научности за всемирно-историческою идеею и при современном состоянии исторических исследований уже выступал Н.И. Кареев. См. в его книжке «Заметки о преподавании истории» (СПБ. 1900) и в «Русской школе» (1901 г. март), а также ещё во II выпуске «Известий С.-Петербургского Политехнического Института»]