Известно, что город был местопребыванием одного из многочисленных (свыше 30) лонгобардских почти независимых герцогов; но и короли владели в его окрестностях обширными землями, как личною собственностью. Флоренция много пострадала от набегов и грабежей, и благосостояние её жителей ещё раз сильно пошатнулось. В составе населения вряд ли произошла заметная перемена: только незначительное число «варваров» поселилось внутри стен, смешиваясь с «римлянами»*. Но внешний «аспект» самого города стал иным. Он принял более воинственный вид. На том месте, где раньше утончённая публика наслаждалась представлениями в римском театре, теперь воздвигнута была лонгобардами у восточной ограды внушительная дозорная башня (gardingus): она была высока, и с неё удобно было высматривать приближавшуюся опасность со всех сторон, охватывая взглядом пространство далеко кругом; она была трудно приступна и потому облегчала защиту города. Ближайшие окрестности его тогда же стали покрываться сторожевыми укреплениями, строгими символами кровавой эпохи: они стали зародышами будущих феодальных замков
[* Это были правители и их помощники, военный гарнизон и немногие отдельные единицы. Кажется, лонгобарды-переселенцы предпочли в большинстве случаев, как место осёдлости, высокое и крепкое Фьэзоле. С этим городом, по крайней мере, соединились традиции позднейшей флорентийской рыцарской знати. Отсюда же если не источник, то опыт мотивировки ненависти к фьэзоланцам будущей демократии, производившей себя от потомков римлян нижнего города, то-есть, собственной Флоренции, в противовес варварам высот, то-есть, фьэзоланцам]
Но не заглохло в пылу вооружённых тревог религиозное рвение, которое поддерживалось и католизировавшимися лонгобардами. Материальным выражением его было, как всегда, строительство церквей и монастырей. Много благочестивых обителей выросло в Тоскане по почину и на пожертвования лонгобардских королей. Любимым святым для войнолюбивого племени являлся архистратиг Михаил, меченосный водитель крылатой небесной дружины. Под влиянием последних завоевателей Италии ему было посвящено несколько храмов внутри Флоренции и в подгородной полосе. Интересно отметить один из них, давший имя особому месту в городе, которое приобрело впоследствии знаменитость. Это — Or san Michele. Старая церковь, возникшая, наверно, в раннюю лонгобардскую эпоху была, должно быть, окружена садом (отсюда, возможно, и самое название — San Michele in orto); но последний потом должен был, вероятно, исчезнуть, вытесненный новыми домами, которые плодились, чтобы дать приют множившемуся населению. Древнее, разрушенное временем здание церкви также уступило место в XIII в. другой постройке, которая скоро однако вновь превратилась в храм, сохранивший старое наименование. Судьба тесно связала его впоследствии с религиозными культами флорентийских цехов, и он был роскошно обогащён редкими перлами скульптуры раннего ренесанса*
[* Подробные данные о монументальной истории Флоренции в лонгобардскую эпоху найдём у Давидсона, Forschungen zur älteren Gesch. v. Florenz (Berlin, 1896), I, 21-25]
Лонгобардами же было насаждено в северной Италии поклонение Иоанну Крестителю. Он стал их государственным святым со времени обращения племени в католичество при королеве Теоделинде. Во Флоренции образ Предтечи Христа так сросся с религиозными настроениями и обычаями жителей, что св. Иоанн обратился в её главного патрона, победив прежнего, св. Миниата. Нужно полагать, что в VII уже веке заложен и выстроен был в первоначальном виде знаменитый молитвенный дом в его честь, около северной стены, рядом с собором. Как кажется, уже в VIII веке он служил главною «крестильнею» (il Battistero). Такой аттрибут «очищения» он пронёс с собою через долгие столетия до наших дней. Некоторое время баптистерий, может быть, соперничал с старым храмом св. Репараты в праве считаться главным религиозным центром города. Это один из самых дорогих флорентинцам традиционных памятников старины. Уже Данте воспевал в изгнании своего «bel san-Giovanni», как истинный символ родины, лучшее её воплощение*. Слова гениального поэта обессмертили бы старый баптистерий, если бы даже он не остался цел до сих пор, сохраняя и теперь печать своей исконной архитектуры, представляясь и современным гражданам прекрасною гордостью их города
[* Потому-то Данте будто концентрирует на почитаемом храме свою пылкую потрясённую любовь к ней. См. Ад, XIX, 17; Рай, ХV, 134; XXV, 8. Ср. интересную книгу A. Bassermann, Dantes Spuren in Italien (München, 1898), стр. 47 и сл. — Сам Данте и хроникёр Джованни Виллани сообщают предание, по которому церковь, где совершалось таинство, открывавшее человеку доступ в христианство, воздвигнута была на фундаменте разрушенного древнего святилища бога Марса, языческого покровителя Флоренции. См. 7. Burckhardt, Cicerone, II, 29. — Ср. Davidsohn, Gesch. v. Florenz, I, 72]