Маркизы тосканские стремились и украшать полюбившийся им город, жители которого, правда, платили за это своим законным государям постоянною верностью. В 967 г. Вилла, жена маркиза Губерта, задумала основать внутри Флоренции первое обширное аббатство в честь Божьей Матери. Было скуплено, чтобы расчистить место, много строений у восточной стены, и к 978 г. монастырь св. Марии во Флоренции уже существовал. Основательница пожаловала братии богатые недвижимости в самом городе (21 дом), а сын её Гуго и следующие маркизы одарили аббатство огромными землями кругом, так что к началу XI в. оно представляло внушительную экономическую и политическую силу. Монастырь доселе сохранил наименование «Badia»*. Нынешняя его замечательно изящная по своим линиям колокольня, исполненная позже по плану Арнольфо ди Камбьо в XIV в., грациозно возвышается на via del Proconsolo против мрачного здания palazzo del podestà. От первоначальной же постройки осталась только задняя стена**. Основатели определили, чтобы новый монастырь служил им усыпальницею, и монахи почтительно оберегали целость гробницы похороненного в их церкви Гуго, «благодетеля Флоренции», которого легенда превратила в полумифическое существо. Он покоился в античном порфировом саркофаге, отделанном львиными головами***. В ХV в. над могилою воздвигнут был по почину монахов роскошный монумент во славу щедрого покровителя, работа знаменитого скульптора Мино да-Фьэзоле. Во Флоренции долго держалась память о «великом владетельном князе», которого имя и слава возрождаются на празднике св. Фомы****. Это был день смерти Гуго (21 декабря). Внутри самой Бадии он чествуется до сих пор. «На заре одного из самых коротких дней года ещё ныне печально и торжественно звучит там орган, и мерцанье зажжённых светильников, столпившихся вокруг мраморного памятника, борется с первым слабым лучом рассвета. У алтаря поют requiem по давно усопшему; у гроба возглашают за упокой. Перед могилою воздвигается изображение рыцаря в полном вооружении с опущенным забралом, с мечом в одной руке и скипетром в другой. Напрасно было бы искать где бы то ни было другой пример такого праздничного поминовения князя, современника средневековых Оттонов»*****. — Любопытен город, в котором так живучи вековые традиции и воспоминания. Как это облегчает историку «чувствовать» формы одушевления исчезнувших времён!..
[* Badia, abbadia — это значить «аббатство», монастырь первого разряда. Так как она была в то время единственною во Флоренции, то нарицательное имя обратилось в собственное (вместо abbadia di Santa Maria)]
[** В ныне существующем виде церковь Бадии отстроена Сеголони уже в XVII в.]
[*** На нём напечатана была надпись, составленная в плохих латинских стихах; но она нравилась современникам, так как автор её, монах, искусно осуществил эффектный фокус; если сложить вместе начальную, серединную и конечную буквы каждого стиха, то получится изречение: «Flere maritum sive magistrum Tuscia discat» (Пусть Тусция научится оплакивать супруга или господина)]
[**** Dante, Parad. XVI, 128]
[***** Davidsohn, I, 122]
Следует обратить внимание хоть мимоходом, что в изучаемую эпоху упадка духовности, когда представители церкви «запутались в сетях мирских соблазнов», новый порыв к пустынножительству являлся признаком боровшихся против материализации идеалистических потребностей религиозной совести. Италия и Тоскана переживали тогда же своё «клюнийское движение», притом не только подражая голосу из-за Альпов. Официальные пастыри Флоренции «раздавали блудницам имущество св. Иоанна»; а ищущие спасения люди бежали в горы, где среди лесов ставили себе келлии, чтобы уйти телом от греха мира и быть ближе к Богу душою среди уединения дикой природы. Раздавались уже и протесты другого характера, протесты разума и чувства против церковного гнёта с требованием свободы в миру служить Богу и строить жизнь, как велит собственный, тайно общающийся с ним дух. Появлялось сектантство, «патаренское» движение. Но пока сильнее всего действовал на массу и на личности именно призыв к монашеству. Страхи перед наступавшим грозным судом Божьим, распространявшиеся в связи с приближением тысячного года и предсказаниями «хилиастов»*, долго не могли улечься. Всякий чуткий и тревожный дрожал в своей беспомощности под властью развращённой церкви и спешил к общению с «братиею» одинаково настроенных душ
[* Интересный очерк, рисующий настроение умов перед тысячным годом, можно прочитать в книге E. Gebhardt «Papes et moines»]