Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

— Я вас слушаю внимательно и принимаю ваши слова к сведению, — отвечал задумчиво мой приятель.
— Были вы в Берлине? спросил я.
— Был — а что?
— Кого вы там видели из трагиков?
— Дессуара или Дессойра — не знаю право как произносится его имя.
— Ну и я его видел…. В Ричарде III видели?
— Видел.
— Ну что ж?
— Да то же, что вы сказали о другом, только с другой стороны. Он не поэт, а сочинитель: он делает роль….
— И ведь удивительно искусно делает, перебил я…. Помните последнюю сцену первого акта, сцену с убийцами. Тут было сделано — до ужаса.
— Правду вам сказать, отвечал Иван Ивановичь — он разочаровал меня только с третьего акта. Помните ли вы сцену с Анною в первом акте. Не смотря на общую форсировку немецкой трагической дикции, на общую же угловатость движений — она была ведена так искусно, что только потом уж я догадался, что это искусственно. Потом костюмировка, историческая верность образа, мастерство в отделке частностей!!.. Влияние первого акта на меня было таково, что когда во втором он появился в залу, куда привели умирающего короля — его появление навело на меня ужас, смешанный с отвращением…. Жаба какая-то, випера….
— Ну да…. перервал я опять. Почти так чувствовал я и почувствовал бы вероятно всякий, в ком любовь к Шекспировским трагическим образам приготовляет известного рода душевную подкладку…. Но второй же акт и положил предел всему, что можно сделать — так что всё дальнейшее обличало только сделанность предшествовавшего…. От целого представления вы, вероятно, как и я же — чувствовали удивительное наслаждение, но какое то холодное, совсем учёное наслаждение. Не только Ричард — все актёры ужасно умно сочиняли свои роли: в представлении была гармония, целость….
— И великолепная обстановка, перебил Иван Ивановичь. Помните появление теней и их совершенно незаметное исчезание?
— Ну да — всё это было отлично сделано: я помню, что я мог победить даже свою прирождённую русскую насмешливость в отношении к напыщенности немецкого тона чтения. Но трагизмом тут не пахло.
— Да! тут трагизмом не пахло — вы правы, сказал Иван Ивановичь. Я знаю, что уже под конец третьего акта, я желал, чтобы исчезла эта великолепная и добросовестная постановка, вся эта исторически верная подделка костюма и наружности и даже привычек главного лица…. чтобы всё это заменить хоть на минуту одним Мочаловским звуком, одним волканическим порывом. Фуй, — как низко упал Дессуар в сцене, где он велит трубами заглушить проклятия матери — и как ничего не выгорело из его эффектного молчания по её уходе…. У вас хорошо сохранились в памяти Мочаловские представления Ричарда?
— Мочаловские минуты — да! а представления, целые представления довольно тускло. Я видел его в Ричарде когда мне было лет четырнадцать. Правда, что меня с девяти лет начали возить в театр — и что я видел Мочалова во всём, что ни играл он, отвечал я.
— Ну-с — я ведь тоже вырос на Мочалове, — начал опять Иван Ивановичь — только так, как я вас годом старше — то и воспоминания мои несколько определённее. У меня перед глазами — и безобразный, какой-то полиняло-бланжевый костюм Мочалова…. припоминаете? и декорации, которые так же могли представлять Париж, Флоренцию, даже Пекин — как и Лондон; предо мною и несчастнейший, выступающий гусиным шагом Боккингем или Буккингам, — с твердейшим ударением на букву г произносилось это имя — и Клеренс, которого видимо протрезвляли целые сутки — ведь это всё было уже давно, очень давно, во времена патриархальные — и леди Анна такая, что лучше фигуры нельзя было бы желать для жены Гоголевского портного в Шинели…. И из за всего этого вырисовывается мрачная, зловещая фигура хромого демона с судорожными движениями, с огненными глазами…. Полиняло-бланжевый костюм исчезает, малорослая фигура ростет в исполинский образ какого-то змея, удава. Именно змея: он как змей-прельститель становился хором с Леди Анною, он магнетизировал её своим фосфорически ослепительным взглядом и мелодическими тонами своего голоса….
— Боже мой, что это был за голос, перебил я невольно…. В самой мелодичности было что-то энергическое, мужеское: не было никогда противной, аффектированно-детской сентиментальности, которая так несносна в разных jeunes premiers [первых любовниках], не было даже и юношеского…. Нет, это была мелодичность тонов всё-таки густых, тонов грудного тенора, потрясающих своей вибрацией…. Ну как же вы, Иван Ивановичь, после этого сердитесь на меня, что я не бегу смотреть, как угорелый, на вашего Сальвини? То, что мы видали с вами — неповторяемо.
— А в самом деле, проговорил Иван Ивановичь своим обычным задумчивым тоном — какие условия должен соединять в себе трагик для того, чтобы можно было верить в трагизм!….