Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Огромный хвост был уже у театра Кокомеро когда мы подошли к нему. Стало быть — надобно было lasciar ogni speranza [оставить всякую надежду] заплатить только интрату и найдти хорошее местечко в партере. Пришлось брать posto distinto. Надобно вам сказать — если вы этого не знаете, а впрочем, если и знаете, то не беда — что во Флоренции платится в театры за вход, платится интрата. Если вы хотите иметь нумерованное место в первых рядах, так называемое posto distinto — вы платите за него особенно. Никто почти, кроме особенных, высокоторжественных случаев, не берёт этих отдельных мест. Берут, разумеется, англичане, да некоторые из наших соотечественников — да и то из последних немногие, ибо наш уж, ежели раскутится, то берёт ложу «один в четырёх каретах поедет». На этот раз, мы едва однако нашли и posti distinti. По всему видно было, что представление — высокоторжественное. Когда я с трудом достал афишу — афиш там собственно и нет в смысле наших и немецких, а есть огромными буквами напечатанные театральные объявления, у меня невольный зноб пробежал по составу. На аффише стояло: Otello, il moro di Venezia, tragedia di Guglielmo SK (sic!) akspearo — tradotta è ridotta per la scena da Carcano…. [Отелло, венецианский мавр, трагедия Вильяма Шекспира, переведённая и переделанная для сцены Каркано]

Отелло! Шекспировский Отелло! Отелло как бы он ни был tradotto è ridotto!

Театр был битком набит и притом набит не той массой, которая обыкновенно наполняет «Перголу» или другие оперные театры, которой совершенно всё равно, чтобы ни представляли — ибо в то время как примадонна поёт свою лучшую арию, большая часть публики делает по ложам визиты своим знакомым. В театре Кокомеро — чисто-драматическом, пьесы не даются по нескольку недель сряду и на него не смотрят как на залу какого нибудь Казино — притом же в нём и меньше откупных лож, стало быть и меньше обычных посетителей. Публика, наполнявшая его в этот вечер, представляла смесь публики Перголовской с тою живою, подвижною, волнующеюся массою, которую найдёте вы во время карнавального сезона во всех маленьких театрах, которая жарко и не чинясь сочувствует успехам или плутням своего Стентерелло*, негодует на артистов, представляющих его врагов и преследует их часто криками о! scelerato…. [злодей] Я обрадовался этой публике, волновавшейся и жужжавшей как рой пчёл и садясь на своё posto distinto, заметил о её присутствии Ивану Ивановичу…. До начала представления оставалось ещё четверть часа — и так как ложи бенуара и бельэтажа по общепринятому в большом свете всех стран порядку, наполняются только в начале представления — да и вообще-то эти два ряда лож перестали уже нас с ним интересовать, то мы с ним и стали прислушиваться к тому громкому и резкому жужжанию, которое не умолкая раздавалось позади. Об этом жужжании не можно составить себе и понятия, не бывши в Италии. В выражении чувствований, даже самых домашних никто тут не церемонится. Говор в театрах, особенно до начала представления гораздо живее, чем в кофейнях. Оно и понятно, почему. Публика, платящая только интрату, забирается пораньше большею частью целыми компаниями, запасающимися возами апельсинов, сушёных фиг, миндалю и грецких орехов. О милая простодушная и энергическая масса! как мы с Иваном Ивановичем полюбили её в карнавальный сезон, полюбили всё в ней от резких, несколько декорационных очертаний её физиономий и картинной закидки итальянского плащика до её простодушной грубости в отношениях — грубости, в которой право затаено больше взаимного уважения людей друг к другу, чем в гладкости Французов и чинной приторности Немцев: — я говорю это на счёт театральной массы и при том партерной. Она своим простодушием напоминала нам нашу массу райка — как и вообще многие черты типического, не стёртого итальянского характера напоминали нам иногда черты славянские…. Мы только выдержаннее или задержаннее, потому на вид суровее, но внутренне мы страстны как южное племя: страстность наша не выделалась в типы, в картинность движений и определённость порывов — и нам же конечно от этого лучше: — перед нами много впереди!…
[* флорентийский «Петрушка»]