Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Теперь только, когда я описываю впечатления, приходит мне в голову вопрос: прерывалось ли у трагика во время антракта его нервное настройство и, припоминая покойного Мочалова, который во время антрактов мрачно и молча сидел или ходил один, вдали от всех, с судорожными движениями — думаю, что нет….

Перервавши, хотя и на минуту душевный процесс — пусть это процесс и воображаемый и представляемый, нельзя было войти таким, каким вошёл Сальвини. В театре опять настала мёртвая тишина….

Видно было ясно, что яд уже окончательно совершил свою работу над душею Отелло…. Искажённый, измученный, разбитый и вместе неумолимый, подошёл он к постели, тихой походкою тигра и остановился. Опять, страсть обманутая, но безумная страсть прорвалась какими-то жалобными, дребезжащими тонами. Всё тут было — и язвительные воспоминания многих блаженных ночей и сладострастие Африканца и жажда мщения, жажда крови…. Одну из этих сторон душевного настройства выразить не трудно — но выразить их все, выразить то, что Шекспир сам хотел сказать последним поцелуем, который даёт Отелло своей Дездемоне — для этого надобно быть гением….

Странная, непостижимая вещь природа гениального артиста — странное, непостижимое слияние постоянного огненного вдохновения с расчётливым уменьем не пропустить ни одного полутона, полуштриха…. Как это даётся и давалось натурам, подобным Сальвини и Мочалову — проникнуть мудрено. Думаю только что это даётся только постоянством вдохновения, целостным, полным душевным слиянием с жизнию представляемого лица, — вырабатывается долгою думою, но не придумывается — ибо дума поэта или артиста есть нечто вроде физиологического процесса, — и наконец захватывает всего человека!… Слово: «расчётливое уменье» употребляю я только за недостатком другого. В такой игре — расчёта, в смысле составления физиономии перед зеркалом, придумывания и заучения интонаций быть не может — но и вдохновением назвать этого нельзя, в том смысле вдохновением, на основании которого ревут, беснуются и ярятся как буйволы, обыкновенные трагики….

Обо всём пятом акте — после первого представления только и можно было сказать, что это всё было — правда — и что эта правда захватывала у зрителей дыхание до той самой минуты когда Отелло рассказал о том, «как собака Турок осмелился бить Христианина, как он схватил его за горло и зарезал…. Cosi!» (так!) — перехватил себе мечем горло и захрипев смертельным стоном, потянулся, шатаясь, к постели Дездемоны….

Ни восторгаться отдельными моментами, ни анализировать — в первое представление было положительно нельзя

Можете ли вы, в первый раз слушая какой либо квартет Бетховена или Шумана, восхищаться отдельными ходами? Нет — потому что вас покоряет целость непрерывного впечатления….

Истинно артистическая игра таже музыка! В ней постоянно ведётся один ход, и он-то спаивает, сплачивает впечатления

И потому ничего не анализировали мы с Иваном Ивановичем в эту ночь, сидя в кафе Piccolo Elvetico — на площади собора. Иван Ивановичь мрачно и беспощадно пил коньяк, а я смотрел в окно кофейной на чудную весеннюю, свежо-дышавшую ночь — да на мою любимицу, колокольню Duomo — эту разубранную инкрустациями, но не отягощённую ими, стройную, лёгкую и высокую ростом красавицу! И одно только я знал и чувствовал, что хорошо, по словам нашего божественного поэта «упиться гармонией и облиться слезами над вымыслом»*. Когда я сказал эти стихи, Иван Ивановичь перервал меня и с каким-то рыданием докончил:

И может быть на мой закат печальный,
Блеснёт любовь улыбкою прощальной!…
потом с бешенством ударил кулаком по столу

[* реминисценция из стихотворения Пушкина «Элегия»]