Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

В один прекрасный день — употребляя это казённое выражение вовсе не в казённом его смысле, ибо день в самом деле был прекрасный, — отобедавши в ближайшей от меня траттории delle antiche Carozze [у старых повозок], я решительно не знал что с собою делать до самого вечера, когда я мог идти к одной, прелестной до самых зрелых лет и впечатлительной — вероятно до самой дряхлости женщины; — такие экземпляры, надобно заметить, встречаются только между северными женщинами: да и туда как то против обыкновения не манило. Разговор наш с нею принимал всегда такое серьёзное, почти суровое направление, так искренно касался глубоких вопросов души и жизни, что мне не хотелось серьёзного разговора — мной владели лень и апатия, из которой может вывести душу только новое впечатление, а уж никаким образом не анализ. Правда — и честь за это женщинам вообще, честь глубине и мягкости женской натуры — мне случалось выносить из бесед с моей доброй соотечественницей чувство светлое, примиряющее; — но в самом светлом чувстве было что то унылое, как свет сумерек, что то похожее на затихшую боль, на усталое и готовое за что угодно ухватиться сомнение. Такого впечатления я не хотел — да и во всяком случае, его надобно было ожидать до вечера, а было ещё только четыре часа. Идти в монастырь Сан-Марко и отдаться всей душой великой религиозной поэме фресков Беато Анджелико…. Для этого надобно было быть способным хоть на минуту переселиться сердцем в её пролог, в страстное упоение страдания, с которым его Доминик судорожно обнимает Крест Распятого, — а способность переселяться в подобные миры

Лишь в лучшие мгновенья
Бытия слетает к нам….

как сказал наш Беато Анджелико, Жуковский*
[* неточная цитата из поэмы «Лалла Рук»]

….Когда я вошёл в свою комнату, куда решился возвратиться на время, она, с её холодным мрамором каминов, окон и столов — в Италии ни почём ведь мрамор; вы его часто встретите там, где уж никак не ожидаете — показалась мне ещё унылее, ещё серее, в противуположности с тем ярким весенним светом, который заливал половину площади del gran Duca. Бессмысленно прислонился я к окну и бессмысленно стал глядеть на мрачную и узкую улицу: явления были все известные: Santo padre [святой отец] с кружкою и с закрытым лицом, не много покачиваясь с права на лево, тянул с сильным горловым акцентом однообразную литанию испрашивая подаяния бедным, — разносчик безжалостно-звонко, всей ужасной полнотою итальянского грудного крика орал: «Carciofi, carciofi!» [артишоки] Проревел наконец трижды и ослик под грузом какой то тяжести, прошли, громко рассуждая и размахивая руками трое тосканских солдат — да какая то растрёпанная синьора густыми контральтовыми нотами обругала — или как говорится у нас в Москве, обложила куплетами, — засаленного и босого на одну ногу мальчишку…. Во всех этих звуках было что то такое полное и сильное, что бывает подчас совершенно непереносно и для наших северных нервов…. Мне не раз случалось чувствовать истинную злобу на разнощиков и торговцев Флоренции, на какое то ужасное, зверское разбойничье выражение лиц их, при беспощадном сиповато-грудном крике, — как в другие минуты случалось ценить и любить эту силу, мощь, порыв итальянской природы — разлитые всюду: в человеческом голосе, в рёве осла, — в стрекотаньи итальянских кузнечиков, которые всегда мне казались задатками итальянских теноров, — ибо право у каждого итальянского кузнечика бычачья грудь, невыпевшегося но сильнейшего тенора Ремоджио Бертолини, которого слышал я целый осенний сезон…. Но в этот день я бы не вынес и Ремиджио Бертолини и кузнечиков: тем неприятнее действовали на меня звуки, нёсшиеся из улицы. Попробовал отойдти от окна и приняться за чтение — как раз оказалось, что дело неподходящее…. Глаза читали а душа была далеко — где именно — и сама она не знала с точностью; а была далеко, в каких то весенних снах, в тех лёгких и прозрачных снах отрочества, которых невозможность так тяжела в тридцать пять лет…. На часах пробило пять. Вошла синьора Линда с кувшином горячей воды per il thè [для чаю], ибо я и в Италии сохранил привычку пить три раза в день китайский напиток, — от которого итальянцы, если вы его им предложите, отказываются со словами: Graiza, signore, non voglio purgar mi…. [Благодарю, синьор, я не хочу слабительного] На этот раз, я сам отказался от чаю — ибо даже на меня привыкшего, как москвичь к его употреблению, он стал сильно действовать весною, только не в том отношении, в каком боятся его итальянцы…. Вместо того, чтобы пить чай, я вдруг спросил синьору Линду: «Carissima signora, dite mi — avete un amante» [Дражайшая синьора, скажите мне — есть ли у вас возлюбленный?]