Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Мы пошли.
— Знаете ли, что в вашем равнодушии, начал опять Иван Ивановичь, только что мы вышли в аллею, миновавши мизерную кофейную Кашин, — много непоследовательности…. Вы вообще гораздо смелее пишете, т.е. говорите с самим собою, нежели говорите с другими…. Между этим равнодушием и тем значением, которое придаёте вы трагической струе в человеческой душе лежит целая бездна. После того, что вы мне читали, именно от вас-то и надобно было ждать, что вы броситесь, как угорелый, на представления Сальвини…. В сущности вы ведь ждёте трагика, как некоторого откровения, как подтверждения вашей внутренней веры….
— Послушайте, отвечал я уже совершенно серьёзным тоном…. То, что видел я здесь до сих пор по этой части — и в чём, как хотите, а должен всё-таки выказаться тон итальянского трагизма — не могло мне дать подтверждения веры. Вспомните представление Медеи, неистовый крик и зверообразные гримасы актрисы, позировки Язона…. всё это лучше хочу видеть на площадях, где продавец разных медицинских средств, размахивая руками, с патетическим тоном рассказывает толпе об удивительной, чудесной силе своих товаров, — чем в театре. Итальянская трагедия — опера…. вот это дело другое. Помните, даже щедушная Альбертини обращалась в трагический образ в сцене восстания в первом акте Джованны ди Гузман — и помните, в каком я был восторге. Вспомните притом, сколько раз я добросовестнейшим образом обманывал себя в своих исканиях трагического!!.. Я вам рассказывал кажется, что увлечённый криками толпы, я не мог устоять в своём первом впечатлении от игры одного молодого актёра?
— Нет, не рассказывали, отвечал Иван Ивановичь. Это очень любопытно.
— Не знаю, любопытно или нет — но для меня самого, это факт весьма важный и наводящий на размышления…. Явился раз на сцене молодой дебютант. Я ходил его смотреть всякий раз — и несколько раз сряду мне всё казалось одно и тоже, что природа не создала его трагиком. Голос у него был сильный и звонкий; того, что называется теплотой и что в трагизме гроша не стоит — было у него ужасно много, — рутина уже в него въелась — проникла во всё: в интонации, в эффектные заканчиванья монологов, в движения. А главное, главное что бесило меня — это была физиономия, красивая, благодушная до телячьего благодушия — да ещё преобладание сентиментального тона — лучше сказать, у него только и был один тон, тот тон, в котором — заканчивал покойный Мочалов, первый акт драмы «Смерть или честь»* словами: «о надежды человеческие, что вы такое?…» Этого тона трагику мало — и не им был велик Мочалов, т.е. пожалуй и им, но в соединении с другими тонами. Мнение своё выражал я открыто. Юный трагик сердился — да и множество приятелей стали на меня сердиться. Публика встречала и провожала нового любимца постоянными рукоплесканиями. Он переиграл множество ролей, Мочаловских и Каратыгинских: — создания, лица не было ни в одной…. но между тем что-то было, что-то он играл, играл искренно и нельзя было сказать что это нарочно, что это только игра. Нет — какие-то стороны лиц он играл взаправду и этим он был много выше другого, опытного актёра, который все лица играл нарочно — хотя между ними обоими было много общего в сентиментальном тоне…. Вот это что-то его игры, соединённое с некоторою верою в общее увлечение и некоторою трусостью собственного чувства — под конец увлекло меня — не надолго правда, но увлекло. Потом это что-то разумеется всем приелось. Начали говорить, что он недобросовестно учит роли, что он надеется только на средства своей груди…. Может быть и так, но кажется правее было моё первое впечатление. Он не был рождён трагиком — и чтобы он ни делал для ролей, он всегда чувствовал бы только одну их сторону, а прочие выходили бы не живые, а деланные. Вот вам один мой опыт. Хотите другой?
[* драма Н.А. Полевого]