Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Явился сам — и это появление самого, действительно могло заставить прильпнуть язык к гортани. Вы знаете, что не многоречив тут Отелло, но немногие речи его были по истинне грозны, — а лучше-то всего что и появление и речи вовсе не расчитывали на эффект. Старый Венецианский генерал задал страху своим подчинённым и только, — но все поверили тому, что он задал им страху. И вновь мелодически-страстные тоны, но в которых звучало ещё не стихшее раздражение, раздались при появлении Дездемоны…. Я уверился, что всего этого нельзя было сделать, что это рождено вдохновением — что сей господин играет, по удачному выражению Писемского — нервами, а не кровью. — Иван Ивановичь взял меня под руку по конце второго акта (что означало у него особенное, лирическое расположение) и мы опять направились в кофейню

— Ну-с!… сказал он, поглядевши на меня с торжеством.
— Да-с! отвечал я ему, не употребивши даже обычного между нами присловья, что Nuss по немецки значит орех

Этим разговором мы и ограничились…. Иван Ивановичь выпил ещё одну рюмку коньяку, на что я смотрел с горьким чувством неудовольствия — ибо знал по многократным опытам, что подобная быстрота деятельности весьма на долго не предвещала ничего хорошего; — впрочем, не приступал к нему с советами и укорами, по причине их совершенной и по опытам же дознанной бесполезности. Зная притом, что он огасал — как он выражался — очень не скоро, я на счёт сегодняшнего вечера оставался покоен. Его загулы длились обыкновенно по целым неделям, но только к концу их приходил он в то нервическое состояние, в котором человек бывает способен видеть существа иного мира, большею частию в образе зелёного змея, или маленьких дразнящих языками бесенят…. В первые же поры он доходил только до трагизма, до мрачной хандры, чтения стихов из лермонтовского маскерада и бессвязных, но ядовитых воспоминаний

Мы вышли из кофейной скоро — третий акт ещё не начинался, а так как в зале театра было душно, — то мы прошлись ещё по корридорам, всё так же впрочем молча

Вот тут-то и встретил я золотую и милейшую синьору Джузеппину. Глаза у неё решительно разгорелись — узел красной косынки на её смуглой, но совершенно — античной шее переехал как-то на бок, густая труба левого локона находилась в наиближайшем расстоянии от глаза, тогда как правая сохраняла законную близость к уху. Она была истинно прекрасна в эту минуту — и хотя шла об руку с двумя другими синьорами, но бросила одну из них и энергически схватила мою руку

— L’avete gia veduto, signor A…. [видели ли вы его раньше, синьор А] спросила меня она, сверкнувши взглядом. Я отвечал, что ещё нет, что вижу в первый раз — но что понимаю её восторг

Вот тут-то, стиснувши мне руку и наклонившись ко мне, чтоб не слыхал Иван Ивановичь, которого она мало знала — и сказала она мне сладострастным шопотом: О! — любить его хоть день и потом умереть…. Фраза, коли хотите, совсем оперная, избитая — но потому-то она так и избита в оперных либретто что живёт в душе итальянской женщины…. Джузеппине нужно было только кому нибудь сказаться — и сказавшись, она тотчас же меня бросила

Да и нам пора было идти

По обыкновению, выпущены были первые сцены третьего акта — и он начат был прямо с разговора между Дездемоной, Эмилией и Кассио. Отелло вошёл опять в новом, т.е. домашнем костюме и без чалмы — так что тут только можно было вполне оценить всю выразительность физиономии Сальвини. Да и зачем Отелло будет носить чалму у себя в комнатах?… Ему предстояла тут огромная задача: провести в разговоре с просящей за Кассио Дездемоной тревожную ноту странного чувства, заброшенного в его душу замечанием Яго: «это мне не нравится». Обыкновенным нашим трагикам это очень легко — они ярятся с самого начала, ибо понимают в Отелло одну только дикую его сторону. Но Сальвини показал в Отелло человека, в котором дух уже восторжествовал над кровью, — которого любовь Дездемоны замирила со всеми претерпенными им бедствиями…. У него как то нервно задрожали лице и губы от замечания Яго и только нервное потрясение внёс он в разговор с Дездемоною, — он ещё не сердился на неё за её докучное и детское приставанье к нему, он порой отвечал ей только как то механически и было только видно, что замечание Яго его не покидает ни на минуту…. Но не знаю как чувствовали другие, а по мне пробежала холодная струя…. Звуки уже расстроенных душевных струн, но не порывистые, а ещё тихие послышались в восклицание: «чудное создание…. проклятие душе моей, если я не люблю тебя…. а если разлюблю, то снова будет хаос»…. Вся, безрадостно до встречи с Дездемоною прожитая жизнь, все те чувства, с которыми утопающий хватается за доску — за единственное спасение и всё смутное сомнение послышались в этой нервной дрожи голоса, виделись в этом мраком скорби подёрнувшемся лице…. И потом в начале страшного разговора с Яго, он всё ходил, сосредоточенный, не возвышая тона голоса и это было ужасно…. Временами только вырывались полувопли…. Когда вошла опять Дездемона, — всё ещё дух мучительно торжествовал над кровью, — всё ещё хотелось бедному Мавру удержать руками свой якорь спасения, впиться в него зубами если изменят руки…. О! только тот, кто жил и страдал, поймёт эту адскую минуту последних, отчаянных, неестественно-напряжённых усилий удержать тот мир, в котором душа прожила блаженнейшие сны!… Ведь с верою в него расстаться тяжело и не скоро расстанешься: даже в полуразбитой вере ещё будет слышаться глубокая, страстная нежность…. Она-то, эта нежность, но соединённая с жалобным, беспредельно грустным выражением прорвалась в тихо сказанном «Andiamo!» (Пойдём) — и от этого тихого слова застонала и заревела масса партера, а Иван Ивановичь судорожно сжал мою руку. Я взглянул на него. В лице у него не было ни кровинки….