Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

— Разговор завлёк нас обоих так, что мы дошли уж до Понте della trinita и только тут заметили, что взяли самую дальнюю дорогу.
Иван Ивановичь вынул опять часы, посмотрел на них с добродушнейшею ирониею, раскрыл и взглянувши сказал: Эх! не опоздать бы!
— А вы всё-таки хотите? спросил я.
— Да уж нельзя же, отвечал он.
— Ну, так и быть — и я с вами.
Мы опять пошли по направлению к piazza del gran Duca

Шли мы опять так же тихо и опять так же мало заботясь о том, что выбрали самую дальнюю дорогу к театру Кокомеру…. Надобно вам сказать, что мы с Иваном Ивановичем все итальянские названия площадей, улиц, церквей и проч. склоняли по-русски: так, Trinita склонялось у нас Тринита, Триниты, Трините, Тринитою, о Трините — Иван Ивановичь импровизировал даже раз в альбом одной из милейших соотечественниц стихотворение, начинавшееся:

Когда пройду я бывало Гибеллину
И выбравшись на площадь Триниту

И так мы пошли к театру del Cocomero, спеша медленно и продолжая прерванный разговор
— Вы говорите — условия! начал я…. Да вот что — и я остановился идти и остановил Ивана Ивановича за металлическую пуговицу его бархатного питжака…. Истинный трагик такая же редкость, как белый {чернокожий}. Право…. Физиономия у трагика должна быть особенная, голос особенный и, par dessus le marché [сверх всего этого] — душа особенная.
— Но именно par dessus le marché, заметил Иван Ивановичь. Одной души трагической мало: надобно, чтоб средства у неё были выразить себя….
— А что такое трагическая душа, Иван Ивановичь?
— Бог её знает, что она такое — отвечал он. Может быть именно то, что вы называете веянием….
— Да — сказал я, почувствовавши себя на своей почве…. Трагик как Мочалов есть именно какое-то веяние, какое-то бурное дыхание. Он был целая эпоха — и стоял неизмеримо выше всех драматургов, которые для него писали роли. Он умел создавать высокопоэтические лица из самого жалкого хлама: что ему ни давали, он — разумеется, если был в духе — на всё налагал свою печать, печать внутреннего, душевного трагизма, печать романтического, обаятельного и всегда — зловещего. Он не умел играть рыцарей доброты и великодушия…. Пошлый Мейнау* Коцебу выростал у него в лицо, полное почти Байронской меланхолии, той mélancolie ardente [пламенной меланхолии], которую надобно отличать от меланхолии, переводимой на язык хохлацкого жарта мехлюдией….
[* герой драмы А. Коцебу «Ненависть к людям и раскаяние»]

— А из Ляпунова-то в «Скопине Шуйском», что он делал? с живостию перебил Иван Ивановичь…. Он уловил единственную поэтическую струю этого дикого господина — я говорю о Ляпунове драмы, а не о великом историческом — Прокопие Петровиче Ляпунове, — он поймал одну ноту и на ней основал свою роль. Эта нота — стих:

До смерти мучься…. мучься после смерти!

— Ну и вышел поэтический образ, о котором, вероятно и не мечталось драме, рассчитывавшей совсем на другие эффекты.
— То-то и дело, — перервал в свою очередь я — Мочалов, играя всегда одно веяние своей эпохи, брал одну струю и между тем играл не страсти человеческие, а лица, с полною их личною жизнию. Как великий инстинктивный художник, он создал портреты в своей манере, в своём колорите — и, переходя в жизнь представляемого лица, играл всё-таки собственную душу — т.е. опять таки романтическое веяние эпохи. Коли хотите, можно было критиковать каждое его создание — как объективное, даже самое лучшее, даже Гамлета. Ведь Гамлет, которого он нам давал, радикально расходился — хоть бы например с Гётевским представлением о Гамлете. Уныло зловещее, что есть в Гамлете — явно пересиливало все другие стороны характера, в иных порывах вредило даже идее о бессилии воли, которую мы привыкли соединять с образом Гамлета….
— То-то привыкли! — сквозь зубы сказал Иван Ивановичь. Помните, у некоторых господ — разумеется у мальчишек литературных — смелость приложения этой идеи бессилия воли доходила до совершенно-московской хватки, до сопоставления Гамлета с Подколесиным…. Видели вы кстати, как раз играли у нас Шекспира по комментариям и Гамлета по Гётевскому представлению, доведённому до московской ясности?