Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Но вот перемена декорации — и показался сам Отелло. Гром рукоплесканий приветствовал трагика…. Флоренция уже знала его* — но если б и не знала, то есть такие наружности и такие входы, при которых рукоплескания совершенно понятны. Изящнее, величавее и стройнее наружности я ещё не видывал — это нечто среднее между исполинским ростом Каратыгина и очень средним Мочалова — на гримированной по условиям роли физиономии, ярко сверкали огненные глаза — и кроме того это была не безобразная физиономия Хамита-{чернокожего}, а открытая благородно-спокойная и, не смотря на зрелый возраст, прекрасная, хотя бронзовая физиономия Симита-Мавра. В поступи, в движениях видна была исполненная сознания достоинства простота сына степей, соединённое с образованностью средневекового итальянского генерала. Костюм его был великолепен; — яркие цвета Востока играли в нём значительную роль, но между тем это был не турок, не араб, а венецианец, сохранивший только некоторые из привычек востока в манере одеваться…. Всё это условия весьма важные, ибо всё это поясняет магическое обаяние, которое произвёл он на Дездемону
[* во время пребывания Григорьева во Флоренции Сальвини ещё не был всемирно известным актёром, каким стал впоследствии]

Покамест, только ещё и можно было сказать о трагике — да может быть и хорошо было то, что только ещё и сказать было можно. Так уже надоели мне разные Отелло, появляющиеся с громом и треском, что на меня довольно сильно подействовала простота Сальвини…. В разговоре его с Яго, с Кассио — было такое отсутствие желания напрашиваться на рукоплескания, а в разговоре с Брабанцио, такая почтительная и достойная зрелого человека вежливость к оскорблённому им старику, — что цивилизованный уже Мавр и многоиспытавший вождь являлся в нём очевидно и ярко….

Но вот и зала Сената, вот и почтенный старец, дож Венеции, — всё это настоящее, как зала сената, всё это костюмированное сообразно эпохе, говорящее важно, степенно, но по человечески, двигающееся по сцене совершенно свободно и знающее своё место. А между тем, — никакой особенно роскошной обстановки тут не было — да и откуда бы очень небогатый театрик Кокомеро взял роскошную обстановку? были тут только итальянское художественное чутьё, да итальянская почва. Одного только не мог я никак понять: какой добрый дух внушил итальянцам играть Шекспира, так просто, им, ломающим трагедии в пьесах Альфьери — не могущим напечатать аффишки без штуки вроде tragedia del immortale Alfieri [трагедия бессмертного Альфиери], или comedia del immortale Goldoni [комедия бессмертного Гольдони], не могущим продать зубного эликсира, без пластических размахиваний руками и необузданного потока напыщенных речей?… Да — какой-то добрый дух вмешивался видимо в представление Отелло…. Только Дездемона не соответствовала Шекспировскому идеалу, потому что была чистая, кровная итальянка средней и южной Италии, а не рыжая, или белокурая венецианка — она была слишком пластична, слишком рельефна, а не легка, грациозна и прозрачна, как все Шекспировские женщины, кроме Джульетты и без исключения нервной и разбиваемой преступлением Леди Макбет. Самый тон её звучал излишнею страстностью и густотою контральтовых нот, а ведь Шекспир ясно говорит об одном из своих поэтических идеалов:

Голос
У ней был нежный, тихий и приятный
— Вещь в женщине прелестная*

[* неточная цитата слов короля Лира о Корделии (в переводе В. Якимова)]

Нет-нет — какая была это Дездемона, «лиана, обвившаяся около мощного дуба»* (слова поэта, о другом его идеале, который он поставил в комичнейшее положение обвиваться плющем или лианою вокруг ослиной шеи). В такой энергической и итальянски-прямой перед сенатом женщине — вовсе не понятны ни её последующее легкомыслие чистоты, ни её кошачьи приставанья к Отелло — ни то северно-меланхолическое, чем окружён её образ в сцене песни об иве и в сцене смерти
[* слова Титании из 4 д. комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» (в переводе М.Л. Лозинского: Так повилика нежно окружает / Перстнями кряжистые пальцы вяза]