Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

В задний план сцены уже колотили что есть мочи чурбанами, что обозначало пальбу из пушек, когда мы вошли — значит прибыли корабли в Кипр. Садясь, мы застали уже на сцене Кассио, Монтано и прочих. Потом, как следует, явились Яго и Дездемона — и кстати, знаете ли что это имя произносится Итальянцами не Дездемóна, как мы произносим и как выходит по складу стиха у самого отца её, а Дездéмона? — Половина острот и куплетов Яго была выброшена — да я об них и не жалел — их надо или передавать с солью, понятной для современной публики, или лучше вовсе выбрасывать. Явился Отелло и я был опять поражён его наружностью и новой костюмировкой, — уже совсем воинственной, но опять изящной без изысканности. Несколько слов к Дездемоне были сказаны так душевно и так мелодически, звучали такою пламенной страстью, что всё вместе оправдывало увлечение молодой Венецианки пятидесятилетним сыном степей, бурь и битв…. Он был чудно хорош с своим коричневым лицем, с высоким, изрытым морщинами челом под чалмою, обвивавшей блестящий стальной шлем, с своими пламенными глазами, в белом плаще, из под которого сверкали латы…. Толпа снова встретила его взрывом — и в самом деле так просто — величаво умеет входить только он…. Vorrei amar lo un giorno è poi morir!… [я хотела бы любить его хоть один день, а потом умереть] говорила мне потом синьора Джузеппина

Дальнейшие сцены по уходе его до вторичного его появления шли гладко и не оскорбляли ничем фальшивым — хотя Яго начал всё более и более оказываться несостоятельным в них как трагик — да и, признаться, я видел только одного состоятельного Яго, именно М.* (я не хочу льстить никому из живых наших), когда он играл с покойным К. — ну да М. играет и Гамлета, играет не нарочно а взаправду! Я помню зловещее, мрачное, злорадостное выражение лица его и всей фигуры, когда он напаивает Кассио и поёт песню о серебряной чарочке…. За то целость всего была более, чем удовлетворительна и вся история походила на жизнь а не на театральное позорище — а ведь великое дело целость: без целости исчезала для массы и игра, хоть бы помянутого мною М.; без целости обстановки мог играть только Мочалов и вообще могут играть только гении первой величины…. С ними как то всё забывается, всякое безобразие исчезает — и я помню что никому не было смешно когда великая Паста** пела по Итальянски, а хоры ответствовали ей по Русски:

Здравствуй, здравствуй, о царица,
Здравствуй, здравствуй, красная!…***

[* А.М. Максимов (1813-1861) — актёр Александринского театра в Петербурге]
[** Дж. Паста (1798-1865) гастролировала в Петербурге в сезоне 1841/1842 гг.]
[*** опера Россини «Семирамида»]

В представлении, которое я описываю — всё шло очень живо, благодаря художественной натуре итальянцев и какому-то доброму гению, внушившему актёрам играть Шекспира, как они играют своего immortale Goldoni. Самая драка Монтано с Кассио вышла отлично, вышла так, что могла разбудить Отелло, вырвать его из объятий его обожаемой Дездемоны