Аполлон Александрович Григорьев. Великий трагик

Даже и в этот раз, мы с Иваном Ивановичем, по нескольку раз в день видевшие пьяццу, не могли удержаться от того, чтобы не заметить эффекта освещения её вечерним светом. Заметил впрочем это не я, а он, потому что две недели его не было во Флоренции и стало быть его чувство зрения было менее притуплено обычными пунктами

Замечали ли вы, что если разговор двух лиц прерван каким нибудь малоинтересным вмешательством третьего ближнего, его возобновить ещё можно, даже иногда довольно легко — душевный строй ваш остался после таким же, каким был до удара по нем обухом любезного ближнего — ибо струны этого странного инструмента, называемого человеческою душою, чрезвычайно упруги; — но если разговор ваш прервался душевным впечатлением, если на струны, необычайно чуткие, подействовала струя иного воздуха, то надобно быть немцем, чтобы опять выкапывать со дна души старое впечатление, надобно положительно не верить в жизнь и её наития, а верить только в поставленный вопрос и в теорию, из оного развивающуюся, — надобно иметь душу-книжку

Иметь душу-книжку есть великое благо…. для науки и, сциэнтифических споров, но знаете ли, что есть ещё бòльшее благо: иметь душу комод, со множеством ящиков, из которых в один кладутся старые тряпки, в другой кухонные припасы, в третий то, в четвёртый другое и наконец, там в десятый, одиннадцатый возвышенные впечатления. Всё это по востребованию вынимается, потом в случае нужды опять кладётся на место и заменяется другим. Я встречал много таких душ, как мужских, так и дамских. Последние в особенности чрезвычайно милы, когда устроены комодами: c’est très commode [это очень удобно] — пошлый каламбур, коли хотите, но это в самом деле удобно, и главное дело — душа-комод ни к чему не обязывается, потому что всё в ней совместимо

Так как ни я, ни мой безалабернейший из смертных приятель — не имели счастия при рождении быть награждены душею-книжкой или душею-комодом, то мы до самого Кокомеро — не пытались продолжать прерванного новыми впечатлениями…. Вечер был так хорош, Кальцойола так кипела жизнию, контральтовые ноты груди итальянских женщин, звучали так полно, попавшаяся нам синьора Джузеппина, которую мы прозвали «золотою», после поездки на церемонию в Прато, ибо в самом деле без её предводительства и наивно-дерзкой расторопности, мы ничего бы там не увидали и в добавок, не попавши на железную дорогу — принуждены были бы ночевать, может быть sur le pavé du bon Dieu [на мостовой Господа Бога], — синьора Джузеппина так обольстительно завязала слегка шею лёгкой, ярко-красной шёлковой косынкой, от чего её чёрные огненные глаза получили ещё более пламенный отлив…. что мы забыли обо всём, кроме полногласной, полногрудной, яркой, пёстрой и простодушной жизни, нас окружавшей. Мы дышали всеми пòрами, мы впивали в себя эти чистые, ещё свежие, но уже сладострастно-упоительные, густые как влага настоящего Орвиетто струи весеннего воздуха — мы шли отдаваясь каким то странным снам, меняясь изредка замечаниями на счёт физиономий попадавшихся нам женщин — и так достигли до площади собора, до piazza del Duomo…. Читатель или читательница…. вы уже бледнеете — не бойтесь: на сей раз вам не грозит никакой опасности. Мы пройдём с вами мимо Duomo, как прошли мимо, не обративши даже на него внимания, с Иваном Ивановичем….

Миновавши café piccolo Helvetico — Иван Ивановичь заметил только: что ж? опять сюда зайдём после театра
— Иван Ивановичь!… сказал я тоном упрёка. И слово опять, употреблённое Иван Ивановичем и мой тон упрёка объяснятся впоследствии